Набираю чистой воды из бутылки, включаю чайник на подоконнике и сжимаю кулаки в ожидании Эли. Если это «нагибают» Милохина, значит, не все так плохо, и есть какие-то требования. Я разнесу всю эту гребаную систему к чертовой матери, но вытащу отсюда свою девочку. Разворачиваюсь к окну, сжимаю переносицу, пытаясь унять пульсирующую головную боль. Слышу, как открывается позади дверь.
— До семи утра, Доронин, — предупреждает меня лейтенант и запирает дверь, оставляя нас наедине.
ГЛАВА 32
Захар"
"Оборачиваюсь. И на секунды застываю, сжимая кулаки.
Элина в помятом платье, которое я ей выбрал, и порванных чулках, кутается в пиджак с пятнышками крови на лацканах. Нос немного распухший – видимо, от удара; глаза воспалённые, косметика размазана, почти смыта. Дрожит, кусая губы, и обнимает себя руками, смотря на меня огромными заплаканными глазами. И внутри что-то обрывается, с треском и гулом в ушах. Это не жалость. Такое чувство, что вырвали часть меня. И вот это мое сейчас пытаются унизить, наказать, надругаться, сделать больно.
А я не позволял никому так со мной поступать.
— Захар… Я… — она не плачет, но голос дрожит и срывается. Словно сказать не может. Подхожу к девочке, снимаю пальто и накидываю ей на плечи. В камере, возможно, холодно, и отходняк после шока дает о себе знать. — Захар… — вновь повторяет мое имя, смотря на меня затравленным взглядом.
— Иди сюда, — беру ее за руку и тяну на диван. Девочка хочет сесть рядом, но я не позволяю. Усаживаю себе на колени, лицом к лицу, вынуждая меня оседлать.
Прижимаю ее ножки к моим бедрам, вжимаю в себя и кутаю в пальто. Вот так теплее. Она жмется ко мне, цепляясь руками за рубашку, но Элю все равно трясет.
— Посмотри на меня! — обхватываю ее лицо, вынуждая смотреть мне в глаза. Моргает, смотрит, но, кажется, ничего не видит за пеленой ужаса в глазах. И мне хочется разнести все и всех к чертовой матери, чтобы не видеть этот ужас в ее красивых небесных глазах. — Все будет хорошо. Я вытащу тебя отсюда уже завтра. Слышишь? — А она зажмуривается и мотает головой.
— Нет, я человека убила. Понимаешь? — словно хочет убедить в этом не меня, а себя.
— Никого ты не убила. Пострадавший в травматологии с переломами.
— Они… они… — не может сказать из-за рвущейся истерики. — Сказали, что я … — зажимает рот рукой. Слезы градом. И каждая ее слезинка прожигает мне душу в груди. — Убила… — все, истерика вырвалась. Плачет, задыхаясь. Рыдает, закрывая лицо руками, содрогаясь, чем рвет мне душу. Отсаживаю Элину на диван.
