А моя воспитанница Мари радовалась предстоящим vacances[59] более всех, наверняка рассчитывая в Березовом закрепить произведенный на Алекса эффект.
Чуть позже, когда Елена Сергеевна уже пригласила всех в столовую, тема именин снова была поднята – на сей раз Стениным.
– А ведь в апреле-то и правда именин ни у одного Афанасия нет, – вполголоса сказал он и глухо рассмеялся: – Ох, темните вы что-то, Афанасий Никитич, ох темните…
Ничего внятного на это граф Курбатов так и не ответил.
Жоржик Полесов до сих пор не вернулся – должно быть, в очередной раз припозднился в клубе, – так что ужинать сели без него.
Что касается меня, то я, хотя и была голодна, сказалась уставшей и попросила позволения вместо ужина уйти к себе. Гораздо более чем голод, меня волновал «сюрприз» от Евгения. Впрочем, долго мучиться догадками не пришлось.
– Господин ваш Ильицкий, – охотно ответила на мои расспросы Аннушка, – еще в прихожей меня остановил да поручил в вашу, значит, спальную отнести сверток. Уж не знаю, что там, но по виду похоже на книгу тяжелую или ларец.
Да вы сами поглядите – я на комоде оставила.
Это была не книга, это был именно ларец. Тяжелый, лакированный, с искусною резьбой на крышке. По виду несколько похожий на тот, который я видела у Алекса и в котором он хранил свои револьверы. Пытаясь открыть ларец приложенным к нему ключом, я заранее злилась на Ильицкого – неужто правда он вздумал дарить мне револьвер? Что за несносный человек! У него совершенно нет ни совести, ни чувства меры!"
"Однако, откинув наконец крышку, я снова ахнула и даже отпрянула от содержимого.
Внутри на бархатной подушке покоились те же бриллианты, что и у меня на пальце, – гарнитур из колье, серег, шпилек для волос и нескольких предметов, которым я и найти применение вот так, с ходу, не могла… Он меня с ума сведет, мой жених.
Подперев голову руками, я еще минуты две сидела, глядя на радужно сияющие камни, прежде чем решилась прикоснуться хоть к чему-то. И тогда только мне на глаза попался сложенный пополам бумажный лист – записка, прикрепленная к крышке с внутренней стороны.
На углу Пречистенки и Лопухинского переулка.
Несмотря на столь сухое и лаконичное послание, сердце мое радостно забилось – и тот небрежный кивок на прощание стал понятен. Ильицкий рассчитывал увидеть меня вновь, и очень скоро. Тотчас я бросилась приводить себя в порядок, чтобы уже через полчаса шагать по освещенной фонарями Пречистенке.
