– Плохо ей, едва жива девка – видите же! – бойко попыталась защитить свою подопечную сестра. – Да и говорить она не может, зачем такой толпою пришли?
Вообще-то мы были лишь вдвоем – Ильицкий верно рассудил, что в палате ему делать нечего. Кошкин же, который и доставил Катюшу сюда – доставил очень скоро и тем, возможно, спас ей жизнь, – чувствовал, по-видимому, теперь ответственность за девушку. Но, едва поймав мой взгляд, все понял и согласился:
– Хорошо, Лидия Гавриловна, лучше вы поговорите, а я там… подожду, – откланялся и вышел.
Я же под пристальным взглядом сестры опустилась на табурет подле Катиной койки, но все не могла подобрать слов, чтобы что-то спросить. И дело даже не в сестре, которая уходить не собиралась, а смотрела на меня хмуро и неприветливо.
– Доктор сказал, – заговорила все же я с девушкой, – что это пройдет скоро и без следа.
Я имела в виду гематому, но Катя никак не отреагировала и даже не смотрела на меня. С каждой секундой я все более и более убеждалась – она и сейчас не выдаст этого человека.
Губы Кати были плотно сжаты, она и на больничной койке умудрялась выглядеть холодно и неприступно.
Пытаясь поймать ее потухший взгляд, я понимала, что дело здесь не в деньгах и не в какой бы то ни было выгоде. Она любила этого человека, кем бы он ей ни приходился, и, вероятно, мечтала, чтобы он ответил ей тем же.
Но кто он?! Любовник, возлюбленный? Едва ли – в этом случае утраченная красота явно бы интересовала ее больше. Должно быть, Кошкин все же прав, и этот человек – ее отец.
Вероятно, и у Полесовых Катя работала столько лет лишь для того, чтобы ему, своему отцу, сообщать новости о его любимых внуках и дочери.
Она знает, что ее отец убил Балдинского. И знаете теперь, что, испугавшись, будто она сдаст его полиции, он пытался убить ее.
– Катя… – я подсела ближе и наклонилась к девушке, чтобы настырная сестра слышала меня хотя бы не дословно. – Катя, это был ваш отец? Моргните один раз, если да.
Стена из ее неприступности как будто покачнулась в этот момент: губы Катюши дрогнули, а глаза тотчас заблестели влагой.
Она моргнула – мне показалось, что для того лишь, чтобы согнать слезинки. Но уже в следующее мгновение Катя, испытывая, должно быть, невероятные муки, кивнула мне – осмысленно и уверенно. Впрочем, после она тотчас крепко зажмурилась и попыталась еще более отвернуться к стене – отчего на белой повязке вокруг ее шеи выступило несколько капель крови.
Швы, должно быть, начали расходиться из-за резкого движения головой.
