– Наняли его для убийства, – мрачно пояснил Ильицкий.
Кошкин кивнул, соглашаясь, и продолжил:
– Должно быть, Зиновьев следил за домом и, едва увидел полицейскую карету, сообразил, по чью душу я приехал. И поспешил в Третьяковский проезд устраивать засаду. Первая его пуля, как мы уже успели обсудить с Евгением Ивановичем, скорее всего предназначалась вам. Должно быть, Зиновьев не подозревал, что в карете есть другие дамы, кроме Катерины. Он принял вас за нее.
– И он совсем ничего не успел сказать перед смертью? – спросила я.
Впрочем, и сама понимала, что едва ли этот каторжанин стал бы на последнем вздохе облегчать душу подобным способом. Я предпочла лучше подумать над словами Кошкина: если Зиновьев и правда следил за домом, то, выходит, у него была тысяча возможностей убить Катю. Так зачем он тянул до приезда полиции? Быть может, это был приказ того, кто заплатил за убийство: убить девушку лишь в самом крайнем случае?…
И это слово, которое она пыталась произнести тогда, в карете, – «папа»?
Все более я уверялась в том, что этот… этот человек, поступку которого я не могла найти названия, велел застрелить собственную дочь.
* * *Молодой доктор внимательным и недоверчивым взглядом окинул нас троих и сказал очень осторожно:"
"– Девице сделана трансфузия[48], иначе было не спасти. Теперь только ждать: ежели кровь приживется и не случится лихорадки, то будет жить. Вы родственники?
– Родственники, – без выражения согласился Кошкин. – К ней можно?
Сомневаюсь, что доктор ему поверил, скорее сообразил, что, по крайней мере, Кошкин из полиции, потому возражать не стал:
– Только недолго.
Катя лежала в общей палате у самой стены. Сперва я даже не узнала девушку и едва удержалась, чтобы не ахнуть – некогда очень миловидное ее лицо было сейчас одним сплошным отеком, а с правой стороны еще и ужасало буро-фиолетовым синяком. Должно быть, это из-за разлившейся из вены крови – кажется, по-научному это называется гематомой. Доктор говорил что-то такое, но я не думала, что настолько плохо.
Также от доктора я уже знала, что пуля задела яремную вену, а не артерию – только потому Катя и не умерла мгновенно. Пожилая сестра милосердия хлопотала над ней, укутывала одеялом и говорила что-то бодрое, но Катя ко всему была безучастна и даже, казалось, не слушала. Горло ее было плотно перебинтовано.
Лишь когда я попыталась поймать Катюшин взгляд, в глазах ее отразилось узнавание, впрочем, не моргнув даже на мое приветствие, она устало отвела взгляд к стене.
