Почему мне его убить сейчас хочется?!
– Господин Умаров готов оплатить лечение ребенка своей лживой бывшей любовницы?!
Шиплю дикой кошкой, а он смотрит на меня своими глазами дымчатыми, звериными, а меня колотить начинает от его запаха, от близости, от любви, что испытывала когда-то, которая переросла в столь ослепительную, выжигающую нутро ярость.
Его рука сжимает с каждым мгновением все сильнее, от мужчины, нависающего надо мной, веет силой, властью, и, черт возьми, сексом!
Даже сейчас. Когда я хочу впиться и расцарапать его лицо, все внутри меня дрожит от одного касания…
– Почему ты мне лжешь, Оля? – спрашивает хрипло, а сам нижнюю губу мою ласкает большим пальцем, не знаю, отдает ли себе отчет в том, что делает.
– Почему так стремишься, чтобы разорвал тебя на части?!
А я словно бороться перестаю. Принимаю свою участь. Будь что будет, если я достучаться до него не могу, все равно единственный, кто в состоянии нам помочь – это он… Марат…
Качаю головой и спрашиваю со всем отчаянием, плещущимся внутри:
– Почему ты ни на секундочку не можешь допустить мысль, что Мира твоя дочь?
В глазах у него в этот момент что-то вспыхивает и гаснет.
Хватка на моем подбородке усиливается.
Меня прошивает насквозь осознанием, что Марат даже мысли не допускает, что он может быть отцом моей девочки…
– Без вариантов, Оля…
Мотаю головой, пытаюсь отделаться от его хватки. Кажется, что я сейчас готова биться с ним на смерть.
– Я твой вариант! Марат! Я! – повышаю голос, почти рыдаю.
– Мне не нужны твои проклятые деньги! Миллионы твои не нужны!
Бьюсь в его руках, пытаюсь вырваться, а он меня все сильнее сжимает, не отпускает.
– Ненавижу! Тебя! Забирай свои миллионы и убирайся из моего дома, проваливай! Сожалею, что решилась прийти к тебе, если бы ты знал, как я сожалею…
Ударяю кулачком по его плечу, но больно делаю лишь себе, а он словно с ума сходит, подхватывает меня за попу и на столешницу бросает, одним ударом колена ноги мне раздвигает и становится посередине, нависает скалой, а я теряюсь.
Как когда-то давно, когда его плечи от меня все закрывали, и я впивалась в них, царапалась и уплывала в пелене наслаждения…
Смотрит так, что у меня все внутри переворачивается.
– Сожалеешь, значит…
Проговаривает грозно. У него настроение меняется резко. От леденящего душу холода до обжигающего пламени.
Марат давит. Подавляет.
– Да. Сожалею, – отвечаю с вызовом, с яростью, и вижу, как лицо Умарова искажается от эмоций.
