Окситоцин должен был бы вырабатываться у Оксаны как у только что родившей женщины, а вместо этого вырабатывался у меня. – Он говорил о себе с сухой, отстраненной иронией. – Помнится, я даже поглупел. Не мог производить в уме обычные арифметические действия. Это тоже, я слышал, характерно для матерей в первый год жизни их ребенка: все ресурсы мозга брошены на заботу о младенце. Оксана хотела видеть меня другим человеком… Все пришло к тому, к чему пришло.
Несколько лет назад мы с ней откровенно поговорили и решили, что каждый будет жить своей жизнью. У Оксаны свои партнеры, у меня свои. Так продолжалось довольно долго… В последнее время я попытался… мы оба попытались делать шаги навстречу друг другу. Но результат… Результат обескураживающий. Для меня, – поправился он. – Насчет Оксаны ничего не могу сказать.
– Эти шаги как-то связаны с Белорусским вокзалом и Андреевкой? – спросил Макар.
Выстрел оказался точен. Баренцев вскинул на Илюшина изумленный взгляд. Он даже вновь надел очки, наклонился, с детским удивлением вглядываясь в сыщика и вытянув губы трубочкой. Он и сам в этот момент стал до смешного похож на ребенка, и Бабкин подумал, что, может быть, не так уж и необъясним выбор красивой молоденькой воспитательницы.
– Верно. Откуда вы знаете?
– Расскажите, пожалуйста, что произошло, – попросил Макар.
Баренцев потер указательный палец. Сергей видел, как не хотелось ему посвящать их, посторонних людей, в свои семейные дела, в очередной раз саморазоблачаться, выставлять на обозрение свой провал.
– Я вкратце постараюсь… – начал он.
– Это как раз не обязательно, – вежливо возразил Макар.
– Можно и развернуто.
– Мы с Оксаной договорились, как я вам уже сказал, сделать некие шаги друг навстречу другу… В каком-то смысле начать заново. – Он вертел в руках очки, линзы отбрасывали блики, заставляя Бабкина щуриться, но Сергей молчал: нельзя перебивать свидетеля, которому тяжело дается откровенность.
