Она дважды специально смотрела: есть уши, есть! Небольшие, красноватые, даже не слишком прижатые к черепу.
Валентин Борисович гостье обрадовался.
– Пойдем, Мариша, на прогулку, непременно пойдем! Ходьба исключительно полезна. Подожди, подожди, не суетись… – Это было обращено уже к собаке, которая крутилась у хозяина под ногами, чтобы, боже упаси, не забыли, не оставили дома.
По дороге они разговорились о Таволге.
– …Тут, Мариша, получается замкнутый круг, – говорил старик. – Дачники и хотели бы приехать, но для них это место слишком уж на отшибе.
С детьми-то как? Поблизости ни магазинов, ни квалифицированной медицинской помощи. Вот они и не едут. Хотя, конечно, случается, что все-таки кто-то решает здесь обосноваться. Например, твоя подруга! Но обычно бывает иначе. Лет десять назад дом Волжаниных унаследовал единственный их родственник: вообще-то седьмая вода на киселе, он их толком и не знал, но это, так сказать, принципиального значения для моей истории не имеет. А изба у Волжаниных, если ты помнишь, срублена на совесть и могла еще лет сто простоять.
Я сам, грешным делом, подумывал, не перебраться ли туда после смерти Аркадия – он пережил жену на год, мы с ним были дружны. Но не стал; а тут и наследник объявился.
– Кто он такой?
Колыванов задумался.
– Не совсем понятный для меня человек, – сказал он наконец. – Ну, молодой, лет сорока, а то и меньше; разведенный. Вежливый, воспитанный. Раньше продавал электронику, потом решил, что город и постоянная беготня ему надоели, и, когда подвернулся случай, переехал сюда.
С деревенской стороной жизни он не был знаком, но спрашивал, интересовался, осваивал потихоньку… В общем-то, особых премудростей в этом и нет, Мариша, главное, чтобы было здоровье и силы.
– Портрет как раз того человека, который мог бы прижиться в Таволге, – заметила Маша.
– Если бы он был с подругой или женой, может, все обернулось бы по-другому. Не берусь судить. Время жизни здесь нужно мерить по зиме. Перезимовал – считай, протянул год! В первую зиму этот Анатолий еще держался.
У меня кое-какие подозрения возникали на его счет, но я не показывал виду. Надеялся, пообвыкнется парень, приживется. Знаешь, как растение после пересадки хандрит, а потом глядишь – и уже подняло листики, расправило веточки. Излишний оптимизм – вот моя давняя беда, Мариша. На следующую зиму Анатолий запил. Даже не зимой, а в ноябре. Ноябрь у нас – самое, пожалуй, гнусное время… Да ты сама знаешь. Пустое, тоскливое.
