Может, показалось? В сущности, что можно разглядеть сквозь маленькую щель, да еще за одно мгновение…
Лиля вошла внутрь и пробормотала:
– Привет.
– Привет, – отозвался Чащин. Режиссер уже сидел за столом, в своей знаменитой кожаной куртке. – Ты чего такая смурная, Лили Марлен, а?
– Ничего, – пожала плечами Лиля. – Вот, просили передать.
Она положила папку на стол и попятилась.
– Лиль, ты куда? Слышала, у меня еще дочка родилась, сегодня?
– Слышала. Поздравляю от всей души, Герман…
В глубинах коридора что-то грохотало, звучала музыка.
Чащин вдруг вскочил, схватил Лилю за руку и заставил опуститься на стул. Захлопнул дверь, затем опять сел напротив, в кресло.
– Ты видела?
– Да, – выдохнула Лиля.
– Прекрасно! – язвительно произнес он. – Стучаться сначала надо, моя дорогая.
– Извини.
– Лилька! – прошипел Чащин. – Ты, что ли, без греха?
Она опять пожала плечами. Миф о прекрасной и счастливой семье, о гениальном режиссере и его верной подруге, златокудрой мадонне Эле, только что разрушился на Лилиных глазах.
Но почему? Эля ведь пару часов назад балансировала на грани жизни и смерти… Родила ребенка… А ее муж… Почему-то Лиля вспомнила Евгения, его исповедь. Когда-то Женя признался, что тоже изменял жене, и в самый тяжелый момент их жизни, когда сын сильно болел.
Может, это и правда – первобытная борьба мужчины со смертью? Но все равно, как противно…
– А теперь говори, Лилька, что думаешь. Пока не скажешь, я тебя не отпущу.
Их отношения – Лили и Чащина – казались со стороны вполне приятельскими.
Они могли ругаться, спорить, язвить в адрес друг друга. Но Лиля хорошо чувствовала ту грань, которую нельзя перейти. Чащин – начальство. Он выше ее. Она может подкалывать его, спорить, но оскорбить его по-настоящему, уязвить больно Германа все-таки нет, нельзя. Субординация. Но и молчать сейчас тоже смысла нет…
– А если Эля вдруг узнает? – печально прошептала Лиля.
– Откуда? – усмехнулся Чащин. – Я ж не дурак, палиться не собираюсь. Врать и отпираться стану до последнего – ничего не было, дорогая! Враги наговаривают.
Ну, а кто вдруг Эле донесет, я того сожру. – Герман улыбнулся, показав крупные, чуть желтоватые, ровные зубы. – И все знают, какой я. Как я жизнь людям исковеркать могу. Так что откуда Эля узнает, если я веду себя разумно, а доносить никто не осмелится?
– Дело-то не в этом, – покачала Лиля головой. – А как же любовь?
– А то я Элю не люблю как будто!
– Ну так и терпел бы! – не выдержала, раздраженно воскликнула Лиля.
