— Люба, это я… ну, просто на рефлексе. Брякнул, не подумав. Я… Извини.
— Отпусти меня, — сказано так, что он разжимает руки. А она вздыхает. И, после паузы:
— Если мы все обсудили, спокойной ночи. Завтра я сделаю все, что нужно, — голос ее чуть прерывистый, но тон… тон холодный и острый, как хирургическая сталь тщательно заточенного скальпеля.
Отворачивается от него и замирает, затихает.
— Спокойной ночи, — говорит он ее спине.
Они не могли заснуть оба долго, прислушиваясь к дыханию друг друга."
"Она сознательно закопалась в работу, с самого утра.
Чтобы не думать. Не вспоминать. Не анализировать. Не зареветь в офисе, черт подери! В довершение всего позвонил дражайший папенька — удостовериться, что с дочкой все в порядке, вздумал ворчать еще, что дите дома не ночевала. Господи, ей уже двадцать пять лет, она взрослая, совершеннолетняя и… и идиотка.
В обеденный перерыв сходила в аптеку и купила нужное. Не дав себе времени на раздумья, выпила согласно инструкции, поставила напоминание в телефон на следующий прием препарата.
И снова уткнулась в монитор. Читать. Работать. Не думать. Не ждать звонка, как дура!
Он позвонил — уже ближе к концу рабочего дня. Она вышла из кабинета, в коридоре, по счастью, пусто.
— Привет.
— Привет.
— Ты извини, я не мог раньше позвонить. У меня тут как по заказу. Три операции — два раза ассистировал шефу, одна раз сам.
— Ничего страшного.
— Люб, слушай… — Ник вздохнул. — Ты… ты выпила… таблетку?
— Да.
— Правда? То есть, не то. Я не…
— Я сходила в аптеку.
Купила. Выпила в обед согласно инструкции. Живот уже начал болеть. Так что все в порядке.
Кажется, из трубки веет арктическим холодом от ее слов, от тона, от коротких фраз.
— Люба, я не… Я просто беспокоюсь.
— Напрасно. Не надо держать меня за идиотку. Я тоже не горю желанием забеременеть от тебя, Самойлов. Так что все под контролем, доктор. Если что-то пойдет не так — я тебе сообщу.
— Люба, послушай, ну прости меня! Я действительно…
— Мне нужно работать. Если надумаешь выписать мне направления на нужные тебе анализы — позвони.
— Люба!
Короткие гудки. Он сжимает пальцы в кулак. Она часто моргает, чтобы не заплакать. Оба делают это в такт им — коротким гудкам.
А вечером дома она совсем расклеилась. Живот разболелся — просто ужасно. И голова тоже. Папа жужжал над ухом, Люба знала, в чем причина — он плохо переносил, когда она не ночевала дома. В общем, рявкнула на отца, чего за ней не водилась ранее. Папа надулся, но отстал. Зато в комнату зашла мама.
