Тревору казалось, что даже во сне Марку есть что рассказать, чего он опасается. Какой бы ни была его история, она бурлила так близко к поверхности, и казалось, Марк охранял ее, как заветную мечту.
*** Восприятие действительности носилось на цыпочках по краю сознания Марка, и, вместе с тем, было странное чувство того, что за ним наблюдают. Не двигаясь и не открывая глаз, он попытался оценить окружающую обстановку. Простыни пахли кондиционером и сексом, и только ощущение пустоты в постели. На фоне мирного спокойствия в воздухе, был слышен тихий шорох и слабый скрип.
Он был не дома. Он был в гостиничном номере… с красивым мужчиной. У них был фантастический секс.
И теперь он один лежал в этой кровати, хотя был не единственным в комнате."
"Он приоткрыл веко ровно настолько, чтобы увидеть, как Тревор сидит перед окном, низкий свет с улицы бросает мягкое свечение на его плечи. Снаружи темно-серые небеса продолжали сеять снег. Голова Тревора была опущена, лодыжка одной ноги лежала поперек бедра другой, и его внимание было сосредоточено на альбоме, который опирался на мольберт, созданный его ногой.
Его рука двигалась по странице размеренными штрихами, почти ласковыми, как будто танцевала над его поверхностью. Марк смотрел, не в силах пошевелиться или отвести взгляд, и та, скрытая часть его души, плакала.
Рука Тревора остановила гипнотический поток, нарушая транс Марка, и он посмотрел вверх. Марк замер на вдохе, боясь подать знак, что проснулся, и потревожить художника в его стихии.
Пристального взгляда Тревора, направленного на подножие кровати, Марку не стоило опасаться. Кроме внезапного желания пошевелить открытыми пальцами ног.
Тревор снова сосредоточил внимание на альбоме для рисования — прядь густых волос упала ему на лоб. Как их пути никогда не пересекались раньше? Тревор жил в Недерленде, между ними было меньше двадцати миль. Но потом, с такой работой и большим дефицитом свободного времени, Марк редко проводил время в Боулдере.
Он всегда был либо в офисе, либо дома.
Кроме того, Тревор, несомненно, вращался в художественных кругах, которых, большую часть своей жизни, Марк избегал. Не потому, что он не ценил искусство, а потому, что его мать не гордилась бы им. Однако он никогда полностью не отпустит эту потерянную мечту. Дом, который он купил, говорил о похороненной части себя, которая отказывалась умирать, даже будучи глубоко спрятанной в течение десятилетий.
