Я просто знаю это, потому что это на один процент выше моего. Что, кстати, несправедливо. Я больше соблюдаю протокол, чем ты, и должна иметь более высокий процент выигрыша.
— И все же нет.
— Это изменится.
— Ты говоришь так, будто ты мой соперник. — он приостанавливает жевание, когда мои пальцы замирают на чашке. — Подожди секунду. Ты ведь считаешь меня соперником, не так ли?
— А ты нет?
— Нет. Ты старший партнер в моей фирме. Мы должны быть подчиненными, а не соперниками.
— Тогда почему ты пытался сорвать мои дела, когда впервые узнал, что я мать Гвен?
— Чистая злоба.
— Не соперничество?
— Нет.
Я вздыхаю.
— Не могу поверить, что все это время я сама себе устраивала это соперничество.
— Это восхитительно, тем не менее. Мысли о том, что ты пытаешься побить мой процент и заводишься из-за этого, меня даже возбуждают. Хочешь искоренить это из наших систем?
— Нет, Кингсли.
Он поднимает плечо и выкидывает остатки яблока в мусорное ведро.
— Стоило попробовать.
Я мельком вижу, как он исчезает в гостиной и просматривает Нетфликс, пока я загружаю посуду в посудомоечную машину.
— У тебя есть еще какие-нибудь подушки, которые не пропагандируют личность Барби Кэролайн? — зовет он, отпихивая пушистые подушки.
Я улыбаюсь.
— В шкафу в комнате дальше по коридору.
Он выбрасывает еще одну пушистую подушку, не имея никаких других намерений, кроме чистой злобы, прежде чем направиться туда, куда я его направила.
Я беру несколько закусок и засовываю попкорн в микроволновку. Только когда жуткая тишина квартиры ударяет мне в грудь, я вспоминаю, что еще находится в шкафу в комнате, куда только что ушел Кингсли.
Черт возьми.
Я практически бегу по коридору, и все дыхание выбивается из легких, когда я обнаруживаю сцену, которая прямо из моих самых страшных ситуаций.
Тусклый желтый свет бросает мягкий отблеск на Кингсли, стоящего перед открытым шкафом. Подушки, за которыми он пришел, разбросаны по полу, а все его внимание сосредоточено на коробке в его руке.
Я медленно подхожу к нему, мое сердце бьется в горле.
— Это… не то, что ты думаешь.
Его глаза превращаются в расплавленную лаву, когда переходят с коробки на меня.
— Хочешь сказать, что это не те маска и шарф, которые были на тебе в ту ночь, когда я тебя обрюхатил?
— Да, но…
Я прерываюсь, полностью отвлеченная тем, как он скользит пальцами по фланелевому шарфу, словно это мое тело.
К черту меня. Сейчас самое неподходящее время для возбуждения.
— Но что?
— Они ничего не значат.
— Лгунья.
