— Позволь мне отклонить это предложение. Убирайся к чертовой матери, пока я тебя не арестовал.
— Тогда я испорчу что-нибудь по пути отсюда.
— Тогда я подам на тебя в суд.
— У тебя нет ни оснований, ни свидетелей, ни веских аргументов. Кроме того, это плохая пресса — подавать в суд на собственного подчиненного, не говоря уже о том, что это создает враждебную рабочую среду. — я поправляю волосы. — Спасибо за напоминание.
— Плохая пресса для меня значит полное дерьмо. И ты недолго пробудешь моей подчиненной.
— он делает шаг вперед, пока не возвышается надо мной, забирая воздух и заменяя его своим дурацким чертовым запахом. — Я добьюсь, чтобы тебя вышвырнули из моей фирмы, даже если это будет последнее, что я сделаю.
Если бы его глаза были лазерами, я бы испепелилась прямо сейчас.
Ни для кого не секрет, что мы с Кингсли никогда раньше не ладили, но с тех пор, как он узнал, что я мать Гвен, он усыпал мой путь минами, растяжками и нездоровой дозой саботажа.
Он ненавидит меня со страстью, которая напоминает то, как он ненавидит свою мачеху.
И я этого не понимаю.
Не то чтобы у нас были какие-то отношения до зачатия Гвен, и мы определенно не расстались с неприязнью между друг другом.
Это была одна единственная ночь. Ни больше, ни меньше, в отличие от того, что пыталась думать моя юная версия.
Правда остается правдой. Кингсли и я олицетворения воды и огня. Сосуществование невозможно. Здоровые отношения это миф.
Нейт сказал мне, что Кингсли ведет себя так, потому что он чрезмерно заботится о Гвен и не хочет, чтобы я забирала ее у него.
Но если бы у этого мудака были хоть какие-то логические мозговые клетки, он бы знал, что я никогда бы не попыталась это сделать.
Он был ее единственным родителем в течение двадцати лет, и никто не мог занять его место в ее жизни, и меньше всего мать, которая только что появилась на пути.
— Удачи в попытках, Кингсли. Любопытно посмотреть, как это сработает для тебя.
— Возможно, ты захочешь поточить свои доспехи, ведьма.
Тебе они пригодятся, когда будешь искать работу во второсортной юридической фирме.
— Что? — я прикладываю ладонь к уху, притворяясь, что напрягаюсь. — Не могу расслышать чушь собачью.
Я снова улыбаюсь, так мило, что у него дергается глаз. Это реакция отвращения или гнева — я не знаю, и мне все равно, когда я разворачиваюсь и ухожу.
Мои легкие наполняются воздухом после того, как я задыхаюсь от его запаха дольше, чем следует считать здоровым.
