Только я и свежий слой прекрасного, чистого льда, не тронутый ничьими лезвиями, которые вот-вот расцарапают его.
Замбони завершает свой последний круг, когда я выхожу. Я вдыхаю свои самые любимые запахи в мире: прохладный воздух и резкий запах пола с резиновым покрытием. Металлический аромат моих только что заточенных коньков. Трудно описать, как приятно вдыхать все это.
Я выхожу на лед и делаю пару медленных, ленивых кругов. Я даже не участвую в этом юниорском лагере, но мое тело никогда не позволяет отклоняться от привычного режима.
Сколько себя помню, я просыпалась рано для своей частной тренировки. Иногда это простые упражнения. Иногда я просто бесцельно скольжу. Во время хоккейного сезона, когда мне приходится посещать тренировки, я стараюсь не перенапрягаться с этим небольшим одиночным катанием. Но на этой неделе я здесь не для того, чтобы играть, а чтобы помочь своему папе. Так что ничто не мешает мне нестись на всех парах вдоль катка.
Я катаюсь сильно и быстро, затем пролетаю сетку, делаю крутой поворот и резко разгоняюсь к синей линии.
К тому времени, как я сбавляю скорость, мое сердце колотится так громко, что на мгновение заглушает голос со скамейки запасных.
— ...быть здесь!
Я оборачиваюсь и вижу парня примерно моего возраста.
Первое, на что я обращаю внимание, — его хмурый взгляд.
Второе — это то, что он все еще поразительно хорош собой, несмотря на хмурый вид.
У него одно из тех привлекательных лиц, которые могут хмуриться без каких-либо эстетических последствий.
Думаю, это только делает его сексуальнее. Придает ему черты грубого плохого парня.
— Эй, ты меня слышишь? — Его голос глубже, чем я ожидала. Он звучит так, словно ему следовало бы петь кантри-баллады на крыльце дома в Теннесси.
Он выскакивает через невысокую дверь, его коньки ударяются об лед. Я понимаю, что он высокий. Он возвышается надо мной. И я не думаю, что когда-нибудь видела глаза такого оттенка синего. Они невероятно темные. Как стальной сапфир.
— Прости, что? — Спрашиваю я, стараясь не пялиться.
Как это возможно, чтобы кто-то был на столько привлекательным?
Его черные хоккейные штаны и серая джерси подходят к его высокому телосложению. Он немного долговязый, но даже в пятнадцать или шестнадцать лет уже сложен как хоккеист.
— Я сказал, что ты не можешь быть здесь, — рявкает он.
И вот так я прихожу в себя. О, ладно. Этот парень — мудак."
"— А ты можешь? — возражаю я. Лагерь начинается не раньше девяти.
