Когда они встречаются снова, то проверяют, как идут дела в жизни друг друга; их культуры поощряют эту человечность и порядочность. Это учит их вкладываться друг в друга. Если бы вы встретились с ними, не зная ничего, вы бы заподозрили, что те, кто только что встретился, дружат уже много лет.
Все это когда-то обеспечивали семьи и районы. У наших детей этого нет. У них нет стабильной сети связей, которые заботятся о них или действительно знают их. Наш постоянный акцент на уникальности наших детей укрепляет это чувство, что они должны быть заняты только собой.
Что они сами по себе - совершенно индивидуальные личности. Что они очень одиноки.
Расширенная семья (да, эти люди)
У моего свекра, выросшего на калифорнийской скотоводческой ферме, есть смехотворная, волнующая традиция общения с внуками. За много лет до того, как внукам исполняется шестнадцать лет - когда им одиннадцать или двенадцать, - он отвозит каждого из них в отдаленный район и учит водить машину. С того момента, как моим сыновьям-близнецам исполнилось девять лет, я начал бояться их очереди за рулем.
"
"Я люблю своих сыновей и доверяю им самые разные вещи. Они регулярно устраняют всевозможные неполадки с компьютером в доме, а когда мне нужно, чтобы кто-то следовал указаниям и собрал торцевой столик, лучше их никого нет. Но я также знаю их, ну, целую вечность. Они регулярно нажимают на кнопки, не разобравшись, что эти кнопки делают. Они опрокидывают всевозможные стекла, а если видят педаль, то я очень сомневаюсь, что им можно доверять, чтобы они ее не растоптали.
Они могут пострадать. Они могли причинить вред другим. Риск был велик. Польза сомнительна. Деятельность незаконна.
Я отвечал за их безопасность. Позволить им управлять двухтонным автомобилем вместе с дедушкой казалось прямо противоположным решением. Они ни за что не сядут за руль.
Но однажды, когда я начала размышлять над этой книгой, на меня снизошло озарение: А что, если дело не во мне? Что, если мой комфорт был не единственным соображением, которое я принимала во внимание? Возможно ли, что, запрещая им общаться с дедушкой, я лишаю их чего-то большего?
Я вспомнил разговор с гарвардским психиатром Гарольдом Бурштайном, чьи родители пережили Холокост и спаслись из Лодзинского гетто, спрятавшись в канализационных трубах.
Бурштайн рассказал мне, что во время Холокоста, на самых низких ступенях жизни его отца, его поддерживали богатые воспоминания о семье, которые крутились в его голове, как кинокатушка.
