Я заставлял себя есть медленнее, аккуратнее, чтобы произвести хорошее впечатление, а потом прикусил щеку и пришлось «запивать» боль соком и вымученно улыбаться.
– Где ты жил? – спросила Пейдж, заглянув в блокнот своей мачехи. А мне так хотелось, чтобы этот вопрос исходил от нее самой.
– Почти все время в Рокфеллеровском небоскребе, – ответил я, пережевывая макаронный салат. Боже, каким же он оказался вкусным: песто с базиликом, сыр, оливки, а я еще посыпал этот кулинарный шедевр хлопьями перца чили.
– Там, где снимают телешоу?
– Думаю, да.
Я нашел телестудию на одном из этажей. Это небоскреб на Рокфеллер–Плаза, большой и надежный. Я устроился высоко над городом, на шестьдесят пятом этаже в ресторане «Комната радуги». Оттуда открывается прекрасный вид на Нью–Йорк и есть смотровые площадки. То есть, в нынешнем виде нет ничего прекрасного, просто очень хорошо просматривается город.
– И на что он теперь похож?
Я отложил вилку и стал рассказывать, что видел, а Пейдж записывала мои слова в блокнотик.
Когда я закончил, Одри улыбнулась, одобрительно кивнула и тихо спросила:
– Сколько…вас…было? – По ее голосу было понятно, что она себя не слышит.
– Нисколько. – Я ковырял еду вилкой – аппетит сразу пропал, как только нахлынули воспоминания. – Я был один. Когда началась атака, я ехал в метро…
И я рассказал им свою историю. О том, как классно было лететь на самолете из Мельбурна в Нью–Йорк, как поразил меня шумный, никогда не замирающий мегаполис, об ооновском лагере и новых друзьях, неожиданных, но таких замечательных, я говорить не стал – я начал с момента нападения на город, с того мгновения, когда все люди сравнялись просто потому, что уцелели, выжили.
Я рассказал, как выбрался из туннеля и еще раз подробно описал, что видел со смотровой площадки."
"Я объяснил, чем стали для меня Анна, Мини и Дейв. Мы больше всех сдружились в лагере ООН и могли бы стать отличной командой. Хотя мы, наверное, успели немного надоесть друг другу, потому что поездка к Мемориальному комплексу 11 сентября получалась какой–то напряженной.
Только наши пикировки не шли ни в какое сравнение с тем, что началось дальше. Вагон накренился, замигал свет. Огненный шар пробил дверь и ворвался внутрь, бросив нас на пол – и мир исчез. Я вернулся в темноту и боль, а мои друзья ушли навечно. Так начались двенадцать дней одиночества, которые я провел как в бреду. Но я вырвался из липкого наваждения – иначе было нельзя.
