Я немного повернул голову: Калеб сидел на полу. — А я никогда не хотел служить.
Я молча кивнул. Мы смотрели на фотографию пожарных.
— Что мы сделали? Чем отплатили? Ничем. Нам просто повезло выжить.
— Думаешь, нам повезло? — спросил я и тут же пожалел, но Калеб посмотрел на меня так, что стало ясно: он понял.
— Я знаю, что ты чувствуешь. — Он бросил взгляд на панораму города и тихо заговорил, сжимая и разжимая ободранные, опухшие кулаки, будто только после боксерского поединка: — А мне плохо. Или нет: я зол, я очень зол — так точнее.
Я понимал, что волновало Калеба. Та же болезнь — если это состояние можно назвать болезнью — мучила и меня.
— Мне показалось, когда мы встретились, да и до этого момента казалось, что ты не злишься, — сказал я.
— Да, только что ты обо мне знаешь?
Луч фонарика выхватил одно из многих фото: на вершине Северной башни человечек размахивает белым полотенцем, чтобы его заметили. Вот он был — и вот его уже нет. Калеб заплакал.
Я положил руку ему на плечо. Калеб повернулся ко мне.
— Я горжусь, что я американец. И… я знаю, знаю, что свободу нужно заработать. За свободу нужно платить. Но я и подумать не мог, что она обходится так дорого.
— Ты не один чувствуешь подобное.
— У меня все иначе. Когда одиннадцатого сентября случилось это дерьмо, люди стремились помочь, делали, что в их силах, а я сидел и трясся от страха. Чем ближе была война, тем страшнее мне становилось.
— А потом?
— Потом жизнь вошла в обычное русло, ну, почти обычное. Авиаперелет стал приключением.
Длинные очереди и тщательные проверки службы безопасности аэропорта. Пассажиры смотрят друг на друга с подозрением: вдруг у стоящего рядом бомба под пиджаком? А зачем у этого перочинный ножик? Какого вероисповедания эта женщина? Я боялся. Я отложил учебу в университете, не пошел работать в газету, потому что не хотел ничего знать.
— Мне кажется, со многими так бывает. Срабатывает механизм самозащиты, — сказал я.
— Ты понимаешь меня?
— Да. Наше поколение утратило связь с истинными чувствами, мы разучились понимать себя.
Мы болеем за футбольную команду, но даже и не думаем выйти поиграть в футбол. Нас не оторвать от ящика с новостями, а на самом деле нам все равно, что происходит. Мы всю жизнь возводим вокруг себя стены…
— Возводили.
— Может быть.
— Нет, не «может быть». — Калеб раздраженно поднялся. Он злился не на меня, ему просто нужно было выпустить пар. — Оглянись, Джесс. Посмотри на это место, на этот комплекс, на то, что он символизирует.
