А у меня накоплений совсем нет, даже на самое дешевое погребение не хватает. Всю ночь проплакала, нельзя же Тему, как собаку, зарыть. Даже иным псам хозяева памятник ставят. Неужели мой несчастный брат хуже животного? И я перед ним сильно виновата, оклеветала Артема за квартиру, а теперь упокоить его достойно не могу. Я бы не сунулась к Демидовой, да как на грех решила успокоиться, включила телевизор, какой-то кабельный канал, а там Генку показывают. Сколько лет прошло с нашей последней встречи, и не вспомню, а он мало изменился, не разжирел.
Демидов корреспонденту про мебель рассказывал, как он по заграницам ездит, ее находит, потом делает и продает. Сидел, умничал, за версту видно, что богатый. Мне плохо стало: вот он, убийца, на свободе, живехонек-здоровехонек, денег несчитано имеет, сытый весь. А у моего бедного братика гроба приличного нет. И снесло мне крышу! Помчалась к Демидовым на квартиру, а там уже другие живут, хорошие люди, они сказали, что Геннадий в доме своем обитает, адрес дали, я в поселок кинулась.
В дверь колотила, деньги требовала и в полицию попала.
Светлана махнула рукой.
– Вспоминать неприятно. На меня такая злость накатила.
– Вы уверены, что женщину в подъезде убил Геннадий? – спросила я.
– А кто? – пожала плечами Зинкина. – И ради кого еще Демидова бы свою новую, только что построенную квартиру отдала? Борис Константинович за пару лет до своей смерти в кооператив вступил. Пай он сразу выплатил, весь целиком. Уж не знаю, где деньги взял, люди-то аванс вносили, а потом двадцать пять лет оставшийся долг выплачивали.
Видно, водились у них денежки, прикидывались бедными, а чулок был хорошо набит.
Демидовы про свои планы молчали, я случайно о них узнала от Миши. В подъезде, сбоку от лифта, был чулан, запертый на висячий замок. Там хотели консьержку посадить, даже диван поставили, но почему-то не получилось. Когда я дворничихой стала, каморка уже заперта была, ее никогда не открывали. Внутрь я не заходила, а снаружи створку всегда мыла.
Незадолго до убийства той тетки жильцы денег собрали, дали мне краску и велели дверь в порядок привести, а то она обшарпанная. Я расстаралась, аккуратно покрасила, всем понравилось. А потом на ней кто-то сердце нарисовал. Я его оттерла, но оно снова появилось, пришлось вновь тряпкой орудовать. Вечером иду со двора, гляжу: Миша на двери сердце малюет, я ему сказала:
– Тебе не стыдно! Большой уже, а ума нет.
