Конечно, в глубине души, там, где притаилась ""тёмная"" моя сторона, есть мысль о том, что было бы неплохо напомнить дочери о том, как её отец вёл себя во время первой встречи с Владом. Но что это даст? Только покажет, что мне до сих пор обидно?
-Ну, и хорошо! Так ведь и должно быть. Он - твой отец, в конце концов, - говорю прописные истины, но так ведь будет лучше для всех, правда?
-Мам, а ты как? - спрашивает заговорщеским тоном. - Как у вас с дядей Германом дела?
С одной стороны, хочется поделиться с дочерью. Потому что ей интересна моя жизнь.
Потому что мы дожили до того момента, когда разница между моим и её возрастом уже не кажется пропастью.
С другой, я суеверно боюсь рассказывать. Особенно о том, какие чувства переполняют моё сердце. О том, на что я надеюсь и о чем мечтаю. Но и не сказать нельзя...
-Ох, я пока сама не знаю! Всё хорошо вроде бы... Вот ужин готовлю. Скоро поеду забирать его из больницы.
-А папа говорил...
Вот только этого мне не надо! Я сделала свой выбор! Я решила! Что мне теперь до того, что там говорит Игнат!
-Нет, Кристин, я больше не желаю знать, что там такого говорит твой папа.
"
"Поболтав еще немного на отвлеченные темы, мы прощаемся.
...Герман звонит поздно вечером, когда легкая тревога уже начинает мучать меня, но нежелание навязываться и надоедать всё еще не позволяет писать и звонить ему снова.
-Дан! Срочно! Вот прям срочно забирай меня, - смеётся в трубку. - Меня от этого места тошнит! Иначе я за себя не отвечаю!
-Ну, минут пятнадцать придётся потерпеть.
От твоего дома я быстро не доеду.
-Я шучу, если что! Не спеши там слишком уж. А то сейчас пробки везде.
Но я всё равно спешу. Потом что на улице холодно, а он, наверное, снова в одном носке без ботинка на больную ногу. Потому что мне снова хочется в ту сказку, которую он мне подарил прошлой ночью. Потому что... меня тянет к нему. И хочется быть с ним наедине. Хочется, слушать признания и позволять обнимать и целовать себя в любой момент, когда ему этого хочется.
Останавливаюсь на стоянке.
Вглядываюсь в ночь. Дождь значительно ухудшает видимость, но даже он не мешает мне разглядеть отсутствие костылей у Германа, когда он, отделившись от стены больницы, прихрамывая, идёт к машине.
Как так? Разве гипс не в течение месяца носят?
Открывает сначала заднюю дверь и бросает туда пакет и пластиковую папку, такую, в которых носят документы.
Пока забирается на переднее пассажирское, я кошусь на эту папку, как на ядовитую змею, свернувшуюся на сиденье моей машины.
