— Джонатан Кавана! — Ее голос прорезал тишину, сопровождаемую стуком высоких каблуков по плитке. — Тебе лучше выйти оттуда, где ты прячешься, и объяснить, что, черт возьми, происходит!
Пораженный, я вскочил, все еще полусонный, и быстро заморгал, пытаясь осознать, что, черт возьми, происходит.
— Вот ты где! — рявкнула мама. — Почему ты спишь в гостиной?
Я был в гостиной?
Положив руку на спинку дивана, я посмотрел на нее, чувствуя себя растерянным. — Я, ах… — Я громко зевнул и расправил затекшие плечи. — А?
— У тебя есть какие-нибудь предположения, почему Мэри Линч сегодня утром первым делом оставила сообщение на телефоне вашего отца, разыскивая свою дочь? — Потребовала ответа мама, стоя в дверях и уперев руки в бедра.
— Что? — Почесав грудь, я спросил: — Какая Мари?
— Мэри Линч! — Рявкнула мама. — Мать Шэннон.
Вот дерьмо.
— Ну? Я жду объяснений, Джонни!
Маленький комочек тепла, прижатый к моему боку, зашевелился, и пара темно-синих глаз выглянула из-под одеяла.
Двойное дерьмо.
События прошлой ночи нахлынули на меня с новой силой, принося с собой прилив тепла прямо к моему члену.
— Привет, — одними губами произнесла Шэннон с широко раскрытыми от ужаса глазами, сжимая пальцами одеяло и уставившись на меня. — Помоги.
С того места, где стояла моя мать, она могла видеть только спинку дивана. Я чуть не расплакался от мгновенного облегчения, которое затопило меня.
— Что мне делать? — одними губами спросила она, тяжело дыша. — Мне встать?
Ни хрена себе!
— Ты бы поверил мне, если бы я сказал, что не знаю? — Я позвал маму, натягивая одеяло обратно на голову Шэннон и неловко забираясь на нее, сдерживая желание закричать, когда боль пронзила меня, как пуля, попавшая в член.
Лежи, мысленно взмолился я Шэннон, поднимаясь на ноги, пожалуйста, лежи, черт возьми.
— Ни в малейшей степени, — парировала мама, наблюдая за мной, как ястреб. — Почему ты голый?
Я взглянул на свои трусы и пожал плечами, изображая безразличие. — Я не голый.
Ее глаза сузились. — Тогда почему ты валяешься на моей хорошей коже в одних трусиках?
— Трусики? — Я бросил на нее возмущенный взгляд.
— Мне десять?
— Нет, тебе почти восемнадцать, и ты частично обнажен, — сердито парировала мама. — И есть девушка, за которую я не могу ответить — та, кого ты особенно любишь, и та, чья мать прыгает с моего телефона.
Я почесал в затылке, понимая, что я в полной заднице, но все равно борюсь за выход. — Я думал, ты сказала, что она звонила по телефону отца.
