Вместо этого мы говорил о «Прощальной симфонии» Гайдна, аранжировку которой я закончил. Я мог говорить об этом и не чувствовать, будто стараюсь его впечатлить, привлечь внимание или возвести шаткий мост между нами. Я мог говорить о Гайдне часы напролет — какой бы замечательный дружбой это могло быть.
Мне никогда не приходило в голову (поскольку я все еще пребывал в опрометчивой иллюзии будто с ним покончено и даже оказался немного разочарован, как легко вылечился от чар последних недель), что желание сидеть и обсуждать Гайдна в такой непривычной расслабленной манере на самом деле было моим самым уязвимым местом.
Если желание могло вернуться, то оно могло проскользнуть именно через эти ворота, которые я всегда считал самыми безопасными, в отличие от вида его практически голого тела у бассейна.
В какой-то момент он прервал меня:
— Ты в порядке?
— Все прекрасно.
С неловкой улыбкой он уточнил предыдущий вопрос:
— Ты в порядке везде?
Я улыбнулся в ответ, наконец зная, что уже захлопнулся, закрыл двери и окна между нами, задул свечи, потому что наконец-то снова вышло солнце, и стыд отбрасывал длинные тени.
— Я имею в виду…
— Я понял, о чем ты. Натертость.
— Но был ли ты против, когда я…?
Я отвернулся в другую сторону, пряча лицо, как будто холодный сквозняк коснулся моего уха.
— Нам надо обсуждать это?
Я повторил слова Марсии на мой вопрос, понравилось ли со мной.
— Нет, если ты не хочешь.
Я точно знал, о чем он хочет поговорить. Он хотел обсудить тот момент, когда я практически попросил его остановиться.
Сейчас все, о чем я думал, был дискомфорт. Он должен был преследовать меня, куда бы я ни пошел с Марсией, и каждый раз, как мы бы где-нибудь присели, мне было бы больно. Это унижало. Присаживаться чуть боком на городских крепостных валах (еще одно место, кроме caffès, где любила зависать молодежь Б.) и вспоминать каждый раз, что мы сделали этой ночью. Стандартная шутка среди школьников. «Смотри, Оливер, смотри, как я криво сижу, и не говори вслух: “Это я сделал с тобой, да?”»
Лучше бы мы не спали вместе.
Даже его тело теперь оставляло меня равнодушным. На камне, где мы сидели теперь, я взглянул на него, как мог бы взглянуть на старые рубашки и брюки, которые собирался отправить в Армию Спасения.
Плечи: проверил.
Область между внутренней и внешней стороной локтя, которой я преклонялся: проверил.
Пах: проверил. Шея: проверил.
Изгибы абрикоса: проверил.
Ступни… ох, эти ступни: но, да, проверил.
