— И я хотела…
В моей руке телефон оживает уведомлением о такси. Коленки становятся мягкими от страха. Миша недобро прищуривается.
— Иди садись в машину. Такси я сам отпущу.
Властно и коротко. Отворачиваюсь и прикрываю глаза, сдерживая слезы. Дура. Какая же я дура. Теперь контроль за мной станет тотальным. Миша не был бы тем, кто он есть, если бы его можно было так легко обмануть. Открываю заднюю дверцу машины и понимаю, что спрятаться не выйдет. Кресло полностью завалено пакетами из торгового центра.
Растеряно сажусь на переднее сиденье и оглядываюсь назад. Буров и магазины — вещи совершенно несовместимые. Но пакеты непрозрачны, и содержимого я рассмотреть не могу. Разве что угадать по форме какие-то коробки.
Водительская дверь резко распахивается, Миша занимает водительское кресло.
— Пристегнись… — бросает мне сквозь зубы.
Мое горло сводит от его ярости. Он выворачивает ключ зажигания и дергает ручник. Двери блокируются на центральный замок щелчком.
Этот щелчок для меня срабатывает, как спусковой. Судорожно вдохнув воздух, я начинаю рыдать. Меня накрывает, и я не могу остановиться. Хочется кричать и обвинять, но из звуков получаются только всхлипы.
— Приехали, мать твою… — Миша с чувством лупит ладонями по рулю, — Ну скажи мне, — он разгоняется своей мужской ответной истерикой, — Я что, такой хуевый, что ты даже поговорить со мной по человечески не можешь? Дёрганная, колючая, смотришь на меня, будто я преступник!
— А ты типо не такой? — я горько хмыкаю, — Хотя нет, ты прав.
Ты-не преступник. Ты — сам Господь Бог, — выдаю обличительно, — Ведь решить кому жить, кому умирать, кто прав, кто виноват, для тебя же раз плюнуть…
— Маша… помолчи…
Я вижу, как угрожающе вздрагивают его ноздри, как сжимаются челюсти, но тормознуть, рвущиеся изо рта обвинения не могу.
— И да! — повышаю голос, — Ты не всегда сдерживаешь обещания. Точнее может для кого-то, но точно не для меня.
А ведь я поверила. Мы обе поверили!
— Ты сейчас о чем? — оскаливается Миша и сжимает руль до белых пальцев.
— О том, что ты лишил Валентину родительских прав, так ещё и подстраховался на случай смерти ребёнка! И мне ничего не рассказал!
— А вот сейчас рот закрыла… — вкрадчивым шёпотом приказывает Буров."
"Я осекаюсь. Поднимаю глаза на уровень Мишиного лица, ловя его малейшую мимику, и вжимаюсь в угол кресла.
