— Ты ещё зная, что мне зверски будет хотеться пить, стакан с водой на этот чертов стол поставила! Издеваешься? Расстёгивай немедленно!
— Стакан воды был моим, — я прохожу по осколкам ближе к кровати, — таблетки, знаешь ли, запивала ночью. Пока мой муж развлекался и не отвечал на звонки. Волновалась.
— Я пока сам ничерта не понимаю, — дёргается муж. — Ещё и голова трещит.
— Да? — Я присаживаюсь на край постели, — А мне сказали, что вас вырубили из-за какой-то проститутки. У меня прямо дежавю, Буров!
— Детка, — он подкатывает глаза и стонет, — ну была там девчонка да, молодая совсем.
Парни ее чуть-чуть припугнуть хотели, что по кругу пустят. Чтобы с фигней завязывала, а потом — ничего не помню.
— Придурки… — шиплю. — Миш, а у тебя дочь родится. Вот представляешь, что это могла бы быть твоя девочка!
Мишу кривит.
— Маш, ну не заставлял же ее никто. Не пытайся совмещать реальности. Они сами то в платья кукольные наряжаются, то отвязные, как последние бляди, а для мужиков это, как механизм спусковой. — Он тяжело сглатывает и прокашливается.
— Расстегни наручники, я рук не чувствую уже. И позвонить Алиму надо.
Я молчу. Все понимаю, но проглотить не получается.
Тянусь к Мишиным рукам. Моя грудь зависает напротив лица мужа, и он мурлыкая, как кот, покусывает ее.
— Тебе же не должно хотеться… — я удивленно стреляю глазами в его пах, и понимаю, что Бурова, действительно, как медведя, ничего не берет.
Замок наручников щёлкает, и я в ту же секунду оказываюсь подмятой под мужем. Он осторожно нависает надо мной, не давя на живот.
— Я не хочу… — сжимаю бёдра и отворачиваю лицо.
— Прости… я понял, ты переживала, — требовательные поцелуи скользят от скулы к шее.
— Нет! Я сказала! — Упираюсь ладонями ему в грудь. — Мне кажется, что ты так до сих пор и не понял, почему мне нельзя волноваться! Это опасно, мать твою, Миша! Для моей жизни и жизни твоей дочери.
— Маш… — он стекает лицом мне на грудь, а после откатывается в сторону на кровать.
Мы молчим. Я дышу. Потому что… ничего не изменилось.
Телефон в кармане его штанов начинает вибрировать.
— Это Алим…
— Поговори, я попить принесу. — Встаю с кровати, чтобы не мешать разговору.
Я почти что дрессированная, да.
— Алло, слушаю…
Доносится до меня, когда прикрываю дверь. Сердце стучит. Чувство собственного достоинства кричит, чтобы я переставляла ноги, как и собиралась, в сторону кухни. Но обиженная женщина во мне сегодня сильнее. Я прилипаю к двери.
— … Чья это дочь была? Грозного? Быть не может.
