Шикнув еще раз, только уже на жену, чтобы скрылась с глаз долой, Офанасий на всякий случай подготовился к возможным неприятностям. Вблизи малец оказался еще красивее, а когда он скинул свою богатую шапку на руки подскочившего слуги-ровесника и тряхнул головой, так и вовсе стал похож на юную и весьма пригожую девку. Губы припухлые, ресницы длинные, а уж глазищи-то какие! На сеновале бы такую вот кралю разложить…
— Дай.
Проследив за рукой мальчишки, крестьянин понял, что того интересует заткнутый за опояску топор.
— Зачем это?
Негромкое хмыканье мальчика совпало с тихим шелестом извлекаемой из ножен сабли. Стараясь не косить глазами на шагнувшего ближе правого охранника, крестьянин тут же вытянул вперед свой главный рабочий инструмент. И с тревогой наблюдал, как его вертят в холеных руках, примериваются к топорищу, а потом и вовсе — с помощью богато изукрашенного булатного ножа снимают тоненькую железную стружку с обуха. Только когда имущество вернулось к владельцу, тот облегченно вздохнул.
Мужик без топора как без рук! Ни дров поколоть, ни по хозяйству чего справить, да и отмахаться им от лихих людишек тоже можно. При удаче.
— Нож?
Сызнова покосившись на обнаженную саблю, хозяин осторожно ответил:
— В избе.
На что малец, чуть тряхнув своей гривой, приказал:
— Веди!
С ножом повторилась та же история: осмотрел, покрутил в руках, снял тоненькую стружку-волосинку и без интереса вернул. Ничуть не стесняясь ни хозяйки, ни самого хозяина, гость с интересом разглядывал немудреную крестьянскую обстановку и утварь, легко прикасаясь или поглаживая особо понравившиеся предметы.
Небольшая самодельная мельничка, аккуратно и с явной любовью вырезанные ложки, потемневший от времени и впитавшегося жира половник, добротная посуда из глины, резное пряслице жены, кожаный мешочек с солью… А на прадедову икону в красном углу перекрестился мимоходом, словно бы и нехотя!
— Какое еще железо у тебя есть?
— Разве только серп?.. Тогда все, боле ничего нету.
Давно уже вернувший изогнутую саблю в ножны охранник вышел обратно в сени, оставив мальца на своего товарища.
— Часто ли голодаете?
Офанасий с достоинством и заслуженной гордостью перекрестился:
— Господь миловал, нечасто. Последний раз было три лета назад, да и то немного, перед самой новью[69].
И с неясной тревогой наблюдал, как более чем странный юный родовитый подошел поближе к его деткам и внимательно разглядывает их.
