Благословив своего комнатного боярина, Макарий выразительно кивнул ему на исходящий медвяным ароматом сбитень и терпеливо подождал, пока чарка опустеет.
— Говори."
"Однако свой доклад боярин начал с демонстрации содержимого небольшого сверточка — разложив уголки потертой тряпицы в стороны, доверенный человек московского митрополита аккуратно протянул руку вперед. Архипастырь же, с интересом полюбовавшись на несколько осколков стекла и пару черепков серовато-белого фарфора, подхватил самую большую стекляшку и глянул ее на просвет.
Мутноватая, с явным желто-зеленым отливом, она все равно произвела на него должное впечатление.
— Изрядно. Значит, получилось у Димитрия?
— Пока нет, владыко. Из десяти печей шесть повелел он сломать, четыре же будут перекладывать сызнова. Еще одну мельницу заложили, поставили второй частокол, как земля подсохнет, начнут киты набивать[168]. Из странного — повелел он собирать голые кости забитого скота[169]. Остальное все по-прежнему, владыко.
— Зачем ему кости?
Под острым взглядом высшего иерарха Русской православной церкви боярин только пожал плечами.
Юный государь-наследник пояснял и вообще говорил лишь то, что считал нужным. К тому же вопросов, задаваемых не мастерами и не по делу, очень не любил.
— Устраивал ли он где какие черты либо рисунки, тебе непонятные?
— Нет, владыко.
— Гневался, альбо наказывал кого?
— Да, семерых гончаров насовсем отставил от работы. И троих недорослей наказал, по пяти плетей каждому — для вразумления. Один заснул невовремя, а двое других бражничать вздумали.
Уроки мастеровым людишкам объяснял с терпением, много раз было такое, что отстранял непонятливых и самолично показывал, как и что надобно делать.
В покои без всякого спросу проскользнул служка с небольшим блюдом на руках. В полной тишине его поставил, на глазах у митрополита и его служивого отмерил в малый кубок с легким вином пять капель из одной аптечной бутылочки, затем отмерил двенадцать из другой, быстро все перемешал и с легким поклоном подал целебное питье восьмидесятилетнему владычному митрополиту.
Затем с новым поклоном принял опустевший кубок, тут же опрокинул в него содержимое третьей бутылочки, вновь подал, после чего наконец-то ушел.
— Не забывал ли Димитрий молиться?
— Утром и вечером каждого дня, иной раз — подолгу.
— Благостно, благостно…
Огладив в легкой задумчивости бороду, Макарий сделал пару глотков из кубка. Его самочувствие в последнее время было просто на диво хорошим — правда, ценой немалого терпения.
