Не им, нет — ему самому не терпелось подержать в руках гладкий белый фарфор и посмотреть сквозь прозрачное стекло. Получить еще одно свидетельство великой благодати, ниспосланной его роду самим Вседержителем, — а также от души позлорадствовать, представляя, каким завистливым ядом начнут исходить чужеземные властители при одной только вести, что в русской земле вовсю выделывают то, чего сами они не могут. И без того пушки из свиного железа в основном только в его царстве и льют, добрая пенька только у него выделывается, как и березовый деготь.
А еще лен, воск, мед, ревень, пушная рухлядь… Ежели ко всему этому добавить бумазею новой выделки да фарфор, не уступающий китайскому, да стекло и зеркала не хуже венецианских — ох и засуетятся, ох и забегают как ошпаренные купцы Ганзы!.. А вслед за ними и все остальные гости торговые из разных иноземных держав.
— Так я же только после того, как на Гжели побываю, все проверю да новые уроки мастеровым задам!.. Как раз и Волгу льдом хорошо схватит, чтобы санным путем до Кирилло-Белозерской обители.
Седмицы с две погощу у отца Зосимы, и обратно.
— Ах вот оно что!..
Иоанн Васильевич невольно умилился тому, каким разумником растет его старшенький — даже и направлять не надо. Сам понимает, что вначале дело — и только потом все остальное, от поездок на богомолье и до потешных игр.
— Тогда позволяю. Что еще? Не мнись, не девка!.."
"— Батюшка. А нельзя ли пригласить из Италии какого хорошего художника?
— Это еще зачем?
Десятилетний мальчик чуть наклонил голову — так, чтобы нельзя было увидеть выражения его глаз, и признался:
— Матушку забывать стал.
Голос помню, еще — как у нее волосы ландышем пахли, а лик уже путаю. Еще хочу, чтобы тебя, батюшка, меня и братьев с сестрой на большом холсте нарисовали, всех вместе: ты на стольце своем, а мы вокруг тебя сидим. А еще, пока живы те, кто бабушку Елену и деда Василия помнит, — чтобы их парсуны нарисовали тоже.
— Гхм!..
Приняв неясный горловой звук за вопрос, царевич с готовностью пояснил:
— Я дедов лик в трех летописях зрел, и во всех трех он разный.
В первой худой, во второй у него глава несуразная, в третьей же ростом мал и на лицо невзрачен.
Качнув головой в невольном согласии (он тоже видел те малые парсуны), великий князь на краткий миг задумался: а каким будут изображать его? Выходило так, что если он не озаботится этим вопросом заранее, то каждый холстомаз будет малевать его образ по своему вкусу.
