Настоящей усталости, когда трясутся руки и подкашиваются ноги, а не легкой испарины и учащенного дыхания. Отогнав от себя мысли о том, что слишком уж быстро дается наука воинская будущему великому князю, воин пробормотал, с некоторым усилием возвращаясь к делам насущным:
— Да. Беда-беда, огорчение…
По всему выходило, что сабельку первенцу великого государя вновь придется заменить. И лук — больно уж легко он свой старый растягивает. Правда, с меткостью у царевича покамест было не очень, но определенные успехи явно просматривались.
М-да. Вот брат его меньшой, Иван Иванович, — тот метал стрелы так, что любо-дорого!.. Для восьмилетки, конечно. И с саблей уже был неплох. Зато Димитрий Иванович был исключительно хорош с рогатиной (года через три и он не отмашется!), да и к шестоперу вроде как проявил талант…
— Боярин?
За своими размышлениями дядька старшего из царевичей совсем не заметил, что остался на поле почти в полном одиночестве: он сам да трое его помощников, терпеливо ожидающих разрешения удалиться.
С легким раздражением махнув на них, Канышев чуть сжал колени, направляя своего Ветерка вслед за иродами, отвлекшими его от важных мыслей. Даже не мыслей, а целого выбора, важного и непростого: поучить ему своего подопечного отбивать саблей стрелы — или ну его? От такой науки синячищи по всему телу, да такие, что… А приключись что не так — ему ведь даже и кол за милость покажется. С другой же стороны — раз он наставник, так и должен научить отрока всему, что умеет сам.
Задумчиво поковыряв одну из серебряных пластин на поясе, боярин внезапно посветлел и едва ли не заулыбался: а чего это он ломает голову? Лучше на следующем занятии бросит пару намеков ученику, а уж тот, если заинтересуется, сам выпросит у великого государя разрешения.
— От так. А я пока поучу его из самострела[146] пулять. Лишним не будет!..
Часом позже даже и не подозревающий о мучениях своего наставника царевич Дмитрий медленно встал на сложенный втрое рушник, оставив позади лохань с водой, пахнущей дорогим мылом.
Перетерпел короткое вытирание, прошлепал голыми ногами сквозь все светлицы до опочивальни, где и завалился с довольным видом на свое ложе. Чуть отодвинулся, освобождая место для верной Авдотьи, прикрывшей его еще одним рушником, затем положил ей голову на бедра, позволяя разбирать и расчесывать мокрые пряди волос, а сам прикрыл глаза и замер, старательно припоминая недавние занятия.
«Ну что сказать.
