– Его потом нашли в лесу, – бросил Миллинг, и не было нужды ничего объяснять. Хозяин рассеянно достал из кармана рубашки шоколадный батончик, проглотил его в два укуса и бросил фантик на тарелку. – И вот недавно я прочитал в газете о том, как пума напала на кемпинг, и почуял, что речь идёт не о простом звере. Тут у нас оборотень, и, может быть, мы с ним единомышленники. В отношении людей. Я выяснил, кто был этот горный лев, и встретился с ним, то есть с тобой.
Понятно: всему виной моя первая и неудачная охота!
Я не знал, что сказать.
Может, что он ошибается, что я не испытываю к людям никакой ненависти и не нападаю на них? Меня просто неправильно поняли. Но Миллинг не дал мне ничего ответить. Он вдруг улыбнулся, опять дружелюбно и сочувственно, и мне стало ещё хуже.
– Ты рассказал мне о своей семье, и я был уверен, что у нас одна судьба. Ты ведь давно не можешь их найти. Боюсь, это дурной знак.
– Нет! – заорал я и вскочил на ноги, стул грохнулся на пол, но я этого даже не заметил.
– Они просто переселились на другую территорию! Они живы!
И, не оглядываясь, бросился бежать. Мимо камина, через тяжёлые резные двери, через парковку, где пафосные джипы-внедорожники дожидались своих хозяев.
– Во несётся! – заметил кто-то, но я даже головы не повернул.
Я вернулся в школу только к полуночи.
Шпионы
Некоторые из учеников ещё не спали: среди нас много ночных зверей. В «Кристалл» разрешается не спать допоздна, лишь бы наутро ученик бодрым явился на урок. Перед входом в школу надо мной бесшумно пронеслась сова Труди и даже не поздоровалась – ну и хорошо.
Сейчас я ни с кем не хотел разговаривать! Но когда я уже почти карабкался по скалистой стене в комнату, заметил поблизости огромную тень с могучими рогами.
– Вернулся пешком? – пробурчал Тео. – Тачка, что ли, сломалась?
– Нет, мне просто захотелось размяться.
И, не дожидаясь новых вопросов, я в облике пумы запрыгнул к себе в комнату. Брэндон, к счастью, оставил окно открытым. Я прокрался под одеяло и постарался унять дрожь.
Зря старался.
В эту ночь меня терзали какие-то демоны – как Анна это называла. Меня охватывал озноб, стоило мне вспомнить, с каким остервенением и ненавистью Миллинг терзал мясо – как будто рвал на куски сердце человека. Неужели он действительно убийца? Скольких людей он уже убил?
Хотя в глубине души я ему, конечно, сочувствовал и понимал его, когда думал о его семейной трагедии, – но тут же вспоминал о моей собственной семье.
