Теперь это был не тот, прежний, трепетный мальчик, а уже вполне сформировавшийся молодой, крепкий, сдержанный мужчина. И пожалуй, как ему казалось, уже ничего не может зажечь его, растопить его душу, заставить размякнуть, растечься. Никто – он был в этом уверен, – никто уже не сможет им манипулировать, распоряжаться. Его скорлупа, оболочка, броня казалась абсолютно надежной и неподатливой. В конце концов это был его выбор. Так было спокойнее. Да нет, конечно, иногда он чувствовал себя надорванным, изнуренным, что ли.
Эта жизнь, безусловно, не была ему в радость. Но он точно знал одно: те страдания и муки, тот излом, были точно страшнее и мучительнее. В общем, он сказал себе твердо – больше никто и никогда не посмеет. И уж наверняка он никогда не задумывался над тем, что испытывали все те женщины, которые приходили к нему в дом, шли в его ванную, ложились в его постель, утром пили с ним кофе на кухне. Иногда по ночам они шептали ему потаенные, заветные слова – те, что произносят только в самые сокровенные минуты.
Но это только заставляло его вздрагивать и морщиться, и он твердо останавливал их. Ни к чему.
На фоне затянувшихся связей он не отказывал себе и в коротких, одномоментных историях. Любое вторжение в его частную жизнь, любое желание как-то задержаться, закрепиться возле него он чувствовал моментально и абсолютно спокойно и безжалостно ставил все точки над «i». Да нет, конечно, он был не монстром, не чудовищем – вполне мог оценить и красоту, и юмор, и ум, и прелесть своих подруг. Сам он тоже был вполне галантен и обходителен, благовоспитан, любезен, приветлив и деликатен.
Но все же имелась черта, демаркационная линия, противотанковые ежи, за которые вход был категорически воспрещен. Слишком болела его обожженная душа.
Конечно, родители страдали. Сначала молча, а потом мать не выдержала.
– Остановись! – умоляюще просила она. – Тебе нужны дом, семья, нормальная жена. Сколько можно палить свою жизнь?
Отец ее утешал:
– Все образуется, устаканится, ему это надоест, и он остановится.
В конце концов наступает возраст, когда человек начинает стремиться к стабильности. Значит, еще не время.
А однажды он не выдержал и сорвался. Среди ночи, теплой летней ночи, почти такой же, как тогда, когда он был бесконечно счастлив. Он долго лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, на котором в свете фонаря чуть колыхались тени деревьев, и вдруг отчетливо понял, что если сейчас, да-да, прямо сейчас, он не увидит ее, то просто не доживет до утра.
