– Правда? – обрадовалась она. – Спасибо, Андрюш. А то мы с ними разговаривать совсем не умеем.
Он кивнул.
– Ну а у тебя что? Как? Какая я нахалка – только о себе и трындычу, – смутилась она.
– Что говорить? Дом, жена, дочь, бизнес. Все путем, Тань. У меня все путем.
– Да уж, – рассмеялась она. – По тебе видно, что все в порядке. Крупными буквами написано.
Он усмехнулся и кивнул.
Она посмотрела на часы:
– Ой, мне же пора маму кормить. Она совсем беспомощная, как ребенок.
Он снова кивнул:
– Я тебя отвезу.
На улице стояла все такая же отчаянная жара.
Даже к ночи город не успевал остыть. Они молча доехали до ее дома. Он выключил мотор. Торопиться ему было некуда.
– Чаем напоишь? – спросил он.
Она кивнула. Та же калитка, тот же колокольчик. То же крыльцо. «Ничего не изменилось – подумал он. – Ничего. Жизнь повернула на триста шестьдесят. Даже этот тихий поселок уже не тот. А здесь все то же. Никаких перемен. Или нет?» Они прошли в дом.
– Иди в гостиную, – велела Таня. – А я – к маме.
В гостиной был тот же розовый абажур, только слегка выгоревший и поблекший.
Тот же черный кожаный диван. Так же грустно улыбалась с портрета молодая Танина бабка. Таня чем-то гремела на кухне, потом пошла к матери, и он услышал надтреснутый, старческий требовательный голос и Танино «сейчас, мамочка», и какие-то уговоры, и снова капризы. Через полчаса она к нему вышла.
– Ну что, чай?
Он кивнул. Она опять ушла на кухню и вернулась с подносом. На подносе стояли цветные икеевские керамические чашки, совсем не вписывающиеся в общую картину дома.
– А где же дедовская, с гербом? – спросил он.
– Что ты, она давно приказала долго жить. Сын ее грохнул лет десять назад, – рассмеялась она.
Потом они долго пили чай, он оглядывал знакомые стены и задал, как ему казалось, абсолютно правильный вопрос:
– А картины, Тань? Их же столько! Можно же и продать.
Она поперхнулась, покраснела и ответила ему резко:
– Продать? Что, бабулин портрет продать? Или портрет маленькой мамы? Или эти пионы? Он же их в саду, здесь, писал.
И они уже цветут лет шестьдесят. – Она обиженно замолчала.
– Ладно, не заводись. Я, наверное, не прав, – попытался оправдаться он.
– Ты точно не прав, Андрюша, – тихо сказала она. – Я в этом абсолютно уверена.
Потом ему захотелось курить, и они вышли на крыльцо. Он докурил сигарету, раздавил бычок в жестяной консервной банке, приспособленной под пепельницу, и одной рукой притянул ее к себе.
– Не надо, – сказала она.
Она всегда говорила «не надо».
