Из прежней жизни. Навсегда.
Его никто не искал.
Что старший брат (а сталось бы с «благородного»!) не накатал заяву в ментовку – за то, конечно, спасибо. Но мама могла бы и простить. Или хотя бы поинтересоваться, как младшему сыну живется совсем одному. Без денег. Без жилья. Без поддержки. Без домашнего питания, наконец…
Но все было тихо.
Жизнь в некогда вожделенной общаге оказалась вовсе не таким сахаром, как представлялось из столичной квартиры. Начать с того, что койка ему, москвичу, обошлась в несуразную сумму.
Комендант долго разглагольствовал, что «не положено» и что юный Шадурин пытается «подвести его под статью», а потом накорябал на бумажке: 50. То есть все, что было. И не поспоришь, пришлось отдать. Не на вокзале же ночевать. А стипуха ему в этом семестре не капала – спасибо грымзе по марксизму-ленинизму, что вкатила по своему дебильному предмету противный трояк. Вот и крутись как знаешь. Фарцой без оборотного капитала не займешься, только и оставалось: вместе с другими бедняками разгружать ночами вагоны.
Или даже собирать и сдавать пустые бутылки. На хавчик с грехом пополам хватало, но он ведь из дома в одних джинсах ушел. И в единственных кроссовках. И даже запасной пары носков не взял…
Хорошо хоть, один из приятелей поделился халявой. Предложил вместе подвизаться в похоронном бюро и писать за разумную плату портреты безвременно (или своевременно) ушедших граждан. Работка непыльная, но для Художника с большой буквы – такая тоска! Особенно если работать приходилось не с фотографии, а с натуры.
То еще развлечение: бледный труп в гробу, рыдающие, пьяные родственники, да потом еще и претензии, что «умерший и на человека не похож».
В общем, через пару месяцев такой вольной жизни Митя готов был взвыть. А уж о том, чтобы повиниться и с позором вернуться домой, каждый вечер задумывался. Тем более что с новорожденной племянницей все, похоже, сложилось нормально. То ли сделали операцию, то ли так обошлось, но Митя пару раз из укрытия наблюдал: жена брата ходит по двору с коляской.
И вид имеет вполне умиротворенный. Радуется, наверно, грымза, что родственника из квартиры выжила. Небось и комнату его под свои нужды осваивает, и хлопочет, чтоб выписали… Подобный самозахват надо в корне пресекать.
Но только до чего же не хочется возвращаться! Сначала долго и нудно виниться, а потом постоянно видеть эти укоризненно-тоскливые рожи…
Спас его отец, хотя уж он-то в их скучно-благородной семейке всегда считался человеком абсолютно ненадежным.
