Я уже не боялась его, потому что я чуяла его страх. Никогда не надо бояться того, кто боится тебя. Разумная часть меня самой помнила, что это не всегда так, что испуганный человек с ружьем скорее тебя застрелит, чем смелый, но те части моей личности, которые еще могли думать, ускользали прочь, оставляя во мне только инстинкты. И тому, что осталось, запах страха нравился. Напоминал о пище и сексе.
Химера попятился, и мы медленно пошли обратным путем, и теперь я на него наступала. Я кралась за ним, как он крался за мной, и я еще успела отметить, что ставлю ноги одну перед другой, как кошка, и почти след в след.
Дикая грация этой походки раскачивала мои бедра, спина выпрямилась, плечи отошли назад, руки висели по швам почти неподвижно, но торс свело напряжением, предвкушением действия, насилия. До того ardeur всегда одолевал голод зверя, но сейчас, когда я кралась за Химерой, за мускулистым телом, которое от меня пятилось, я думала о мясе. Зубы и когти — и плоть, чтобы рвать ее, кусать, кромсать.
Я почти ощущала вкус его крови — обжигающей, горячей, скользящей в рот, в горло. Это был не только голод моего зверя, но и жажда крови Жан-Клода, и тоска Ричарда по мясу. Все это вместе, и ardeur пронизывал все это, и один голод разжигал другой бесконечной цепью, змея, поедающая собственный хвост, Уроборос желаний.
Химера перестал убегать, прижался спиной к белому занавесу. Мы почти вернулись к Черри и Мике. За спиной Химеры, за занавесом, была сплошная стена.
— Кто ты? — спросил он голосом придушенным, пронизанным пульсирующим страхом.
Он понюхал воздух, раздувая ноздри. — У тебя даже запах переменился.
— И как я теперь пахну?
Я тронула его грудь кончиками пальцев, не зная, что он будет делать. Он не отодвинулся. Я прижала ладонь к его сердцу и ощутила густой тяжелый ритм, будто я могла его погладить, будто провела рукой по телу барабана. И я поняла в этот момент, чего он хочет больше всего на свете. Он хотел умереть. Кто бы ни оставался в ядре его, что бы ни осталось от бывшего Орландо Кинга, он хотел положить этому конец.
Он пытался убить себя с той минуты, как узнал, что ему предстоит стать вервольфом. И не передумал. Он просто не мог заставить себя совершить самоубийство — по крайней мере прямо.
Я наклонилась к нему поближе, прижалась к нему, положив руки ему на грудь.
— Я помогу тебе, — шепнула я.
— Поможешь? Как?
Но в голосе его был страх, будто он и так знал.
Мою грудь пронзила боль.
