Тонкая хлопковая ткань повторяла каждый изгиб аккуратных округлостей. Она глубоко вздохнула, отчего ее пресс напрягся, демонстрируя плавный рельеф мышц. Длинные ноги мягко ступали по паркету, шурша свисающими кроличьими ушами по полу.
— Я не хочу кричать.
— Нет, хочешь. Ты как сосуд, в котором копятся все виды эмоций. Ты их складируешь аккуратными стопочками и запираешь на замок. Так нельзя!
— Да? А как можно? — я обошел Янку и сел в кресло. В картонной коробке на полу стояли бутылки с алкоголем. Отлично. Достал и приложился прямо к горлышку.
— Я же говорил. В тот же день, когда я дал слабину, ты набралась смелости, чтобы поучить меня жизни. Начинай! Уверен у тебя море нотаций о том, что моя жизнь неправильна. Валяй! Я, когда пьяный, очень добрый. И очень ласковый, — я снова приложился к бутылке, делая несколько больших глотков. — Давай, я почти пьян.
— Я не хочу тебя учить жизни…
— Хочешь, кролик, хочешь… — встал с кресла, подойдя к ней ближе. Аромат сладких духов защекотал в носу, раздражая все рецепторы.
— Не говоришь, потому что сказал тебе утром, что не потерплю этого. Ты сдерживаешься, потому что хочешь, чтобы я трахнул тебя. Да, милая?
— Я не милая!
— Милая, еще какая милая, — отхлебнул еще коньяка и поставил бутылку на гладильную доску. — Мокрая уже?
Она распахнула глаза, как только мои пальцы взялись за пояс джинсовых шорт.
— Давай, скажи мне…
— Отвали… — ее голос пропал, окрасившись таким глубоким хрипом. На шее выступила влага, а нижняя губа задрожала.
— Нет, ты же хочешь? Давай, я побуду твоей шлюхой на сегодня. Чего ты хочешь? О чем ты мечтаешь? Я воплощу любую фантазию! — сердце забилось, наслаждаясь вспыхнувшим румянцем.
Схватившись за пояс шорт по бокам, резко дернул. Тишину квартиры разрушил треск рвущейся ткани. Шорты рухнули на пол, сбряцав металлическими клепками.
— М… Какая прелесть, — я поднял мизинцем лоскуток розовой ткани, которая раньше была трусиками. Второй рукой схватился за топ, рванув его вниз. Тонкие лямки лопнули, оставляя на бледной коже красные полосы.
Подхватил растерянную Янку под попу и посадил на гладильную доску. Ее лицо стало красным, руки дрожали."
"— Давай, чего ты хочешь, милая? — не мог подойти ближе, потому что рассматривал каждый изгиб. Кожа на маленькой груди стала розовой, а светлые соски стали съеживаться, превращаясь в маленькие жемчужинки. Она часто дышала, по шее скатывались капли пота. — Скажи…
Но Янка молчала, только с силой сжимала края доски.
