— Так вы, я вижу, повеселиться не дураки! Если не врешь, конечно. А что хоть за шлюха?
— А ты что, господин тюремщик, всех шлюх знаешь? И новых, и старых?
— Новых, наверное, не всех, а старых — конечно. Их, бывает, за дело или просто так попы сюда закрывают на денек-другой. Знакомимся, так сказать. — Похабный смешок.
— Ну эту, значит, точно знаешь. Имени не скажу, но на вид старая. Очень старая. Беззубая совсем. И седая, а морда как у тебя точь-в-точь. Знаешь, зря ты здесь время теряешь. Платье раздобудь — и сможешь неплохо подрабатывать: не хуже, чем она.
Вы ведь будто близнецы.
— Ты, колодник, языкаст больно! Смотри, договоришься! Не поленюсь самолично пяток плетей всыпать: мне руку набивать надо — в палачи думаю податься… денег там побольше, чем у надзирателей, выходит. Так что язык свой проглоти! Молчишь? То-то!
— Молчу-молчу. Просто перепутал тебя.
— С кем это?
— Да, говорят, служит у вас тут один…
— И?
— Что «и»? Семейное дело у них: все бабы в семье этим самым подрабатывают.
Не руками. Когда ты оживился при словах о шлюхах, так я и решил, что это он и есть.
Тюремщик, сплюнув, пригрозил кулаком, хотел было что-то сказать, но, не рискнув продолжать беседу с вульгарным не по сану Конфидусом, отправился дальше по коридору.
Епископ своим обычным, серьезным тоном тихо пояснил:
— Знаю я таких болтливых — если не отшить сразу и грубо, то на всю ночь треп устроит. Скучно ему одному, вот и ищет уши с языками. А разозлить его маленько не помешает — для будущего дела полезно иногда.
Дан, вы там как?
— Сам не знаю, — ответил честно. — После той шутки, что вы проделали у брода, заживает на мне все быстро, только на этот раз сам не пойму, как там. Устал я… Конфидус… очень…
— Дан… я ничем не могу вам помочь. Я даже не понимаю, что вы сейчас там делаете.
— Сам не знаю… сейчас немного дух переведу — и попробую освободиться.
— Цепи порвете, что ли?!
— Перегрызу…
Епископ заворочался, и, если не обманули уши, сдавленно выругался.
Наверное, обманули: не укладывается в голове, что этот почти святой человек способен на низменное сквернословие.
Глава 3
Немного о побегах"
"В силу врожденного гуманизма (осложненного воспаленным человеколюбием) местные тюремщики не стали закрывать меня в колодки. Этот агрегат, предназначенный для превращения заключенных в предмет камерного интерьера, не регулировался по высоте — мне бы пришлось стоять, опираясь на покалеченные ноги.
