— Не принимает меня или вообще никого?
— Никого. Передать ей что-нибудь?
— Я вернусь завтра.
Избранная низко поклонилась.
— При всем уважении, господин, я думаю, что она не будет расположена.
— Почему?
— Я не спрашиваю почему. — В ее тоне прозвучала нотка неодобрения. Будто и он не должен задавать такие вопросы.
Вот черт. Что именно он хотел сказать?
— Можешь передать ей… что Вишес приходил, сказать…
Он не нашел нужных слов и глаза Избранной наполнились участием.
— Простите меня за смелость, но, возможно, мне следует передать, что приходил ее сын, чтобы поблагодарить ее за щедрый подарок и за ее жертву ради его счастья.
Сын.
Нет, он не мог зайти так далеко. Даже, несмотря на возвращение Джейн, этот ярлык казался лицемерным.
— Просто Вишес. Скажи ей, что приходил Вишес, чтобы сказать спасибо.
Избранная снова поклонилась, ее лицо опечалилось.
— Как пожелаете.
Он смотрел, как женщина отвернулась и исчезла за небольшой богато окрашенной дверью.
Подождите минуту. Она сказала жертва? Какая жертва?"
"Он снова огляделся вокруг, сосредоточив внимание на фонтане.
Внезапно шум воды показался ему странным. Когда он приходил раньше…
Ви медленно повернул голову.
Белое дерево с белыми цветами пустовало. Все певчие птицы исчезли.
Вот чего не хватало. Птиц Девы-Летописецы больше не было, ветви дерева опустели без яркости их цветов, неподвижный воздух лишился их веселого щебета.
В относительной тишине, на него нахлынуло одиночество, гулкий шум падающей воды подчеркивал пустоту.
О, Боже. А вот и жертва, не так ли.
Она отказалась от своей привязанности ради его любви.
***В своих личных покоях Дева-Летописеца узнала, когда ушел Ви. Она почувствовала, что его тело вернулось во внешний мир.
Избранная Амалия тихо подошла.
— Не сочтите за оскорбление, я хотела бы доложить.
— Нет необходимости. Я знаю, что он сказал. Сейчас оставь меня, вернись в святилище.
— Да, Ваше Высочество.
— Спасибо.
Дева-Летописеца подождала ухода Избранной, потом развернулась и оглядела белый простор своих покоев.
Комнаты были достаточно большими, чтобы расхаживать по ним кругами. Так как она не спала и не ела, спальня и столовая представляли собой пространство для постоянных хождений.
Сейчас все было так безмолвно.
В беспокойстве она парила из комнаты в комнату. Она так часто подводила своего сына, и не могла винить его в отказе называться таковым. И все же, было больно.
И эта боль сливалась с другой.
