Вася так же пылесосил квартиру, так же мыл окна и стирал занавески, так же жарил сырники с изюмом. Все так же стоял в универмаге за чешскими сапожками и немецкими комбинациями. Так же получал путевки в санаторий – уже от другой работы, обувной фабрики, где тоже трудился снабженцем.
Тоню не полюбили: ленивая, трепливая, наглая.
– Что обед не готовишь, молодуха? – интересовались тетки.
– А! – махала рукой та. – Успею еще! – И добавляла: – Я за свою жизнь так наковырялась! Инвалидкой через это хозяйство сделалась! – И совала под нос соседкам узловатые красные артритные пальцы.
Бабы вздыхали:
– Дуська против Тоньки – чистая интеллигенция!
Тоня не работала: образование шесть классов, профессии нет. Сидела на лавочке и ходила в булочную и гастроном. В том же халате и домашних тапочках. С авоськой в руке.
Халат и тапочки были Дусины. Впрочем, как и все остальное: плащ, шуба, норковый берет и сапоги-аляски. А еще – арабские духи и мягкое душистое постельное белье в цветочек, чашка с василькакми и бархатный диван.
Простодушная Тоня рассказывала, что о счастье таком и не мечтала. Всю жизнь сеструхе завидовала. И в столице, и с квартирой, и в шубе, и в кримплене. И с Васей! Да с каким Васей!
Тоня вздыхала и продолжала:
– Был у меня муж, – опять глубокий вздох, – да сплыл…
– Куда? – ехидно вопрошали соседки.
Тоня хлюпала носом и так же бесхитростно отвечала:
– А зарезали его по пьяни. Прямо на свадьбе.
И снова про свое нежданное и негаданное счастье: «Вася, Вася, Василек».
Под крендель ходили на прогулку.
И так же обратно. У Тони изменилась вся жизнь. Кто бы мог представить? После сорока какие надежды? Все в деревне женатые – кто не помер, – и все пьют. Одна морока. Лучше бобылкой свой век доживать. Вся жизнь изменилась у Тони.
А вот у Васи не изменилась. Ну так, расстроилась на пару месяцев, засбоила, и он был по-прежнему счастлив. Так счастлив, что сердце замирало, когда думал, как хороша жизнь! И регулярно напевал, стоя под финским душем:
– Я люблю, тебя жизнь! И надеюсь, что это взаимно!
Взаимно, Вася.
Не сомневайся! У тебя – точно взаимно! Жизнь, она любит бодряков и оптимистов. Доказано.
* * *Витя Иваньков, пьяница, бузотер, драчун и гуляка, пил после смерти жены уже без остановки и светлых промежутков. Пил он теперь от большого горя. И тоски. От тоски по жене Люсе. Дела у него теперь было два: пить и ездить к Люсе на кладбище.
На кладбище – кто бы мог предположить? – он ездил три раза в неделю. Иногда чаще – по душевному порыву.
