Шрам, который служил напоминанием об этом, заныл. Но не как обычно застарело, приглушенно, а резко, остро.
Боль была такой же, как в тот вечер двадцать три года назад, когда я его получил.
Тогда тоже разразилась гроза. Даже еще более сильная, чем бушевала сейчас.
Мне было девять. Я проснулся от криков, которые заглушали раскаты грома.
Он орал на нее.
Судя по заплетающемуся голосу, отец снова напился.
Это было не редкостью, но так громко и злобно он кричал впервые.
Под действием алкоголя отец становился более агрессивным.
Хотя, он и без выпивки был таким.
Но она усугубляла это еще больше.
Мой отец, адмирал Жовеналь Фрейзер, человек порочный и крайне жестокий, взял в жены мою мать, когда ему было пятьдесят, а ей двадцать.
Она происходила из очень знатного, но обедневшего дворянского рода. Ради денег адмирала Фрейзера и того положения в обществе, которое он предлагал, Элию Калдер выдали за моего отца по щелчку пальцев, даже не спросив не то, что ее согласия, а просто мнения."
"Тихая, покорная юная девушка стала женой этого чудовища.
Зачем она была ему нужна, если у него был целый гарем из девиц, которых он, не стесняясь, даже водил на светские мероприятия?
Думаю, не только из-за союза с древнейшей дворянской фамилией, которая была в родстве с самим царем.
Мой отец обожал осквернять. Подавлять волю, разрушать, мучить.
Настоящий садист.
Мать была невинным цветком, к которому отец протянул свои корявые грязные лапищи.
Об оргиях, которые он устраивал в своем особняке, в Эльмарино судачили шепотом и с оглядкой.
В такие вечера мать вместе со мной закрывалась в своих покоях на ключ и заводила музыкальную шкатулку.
Это была старинная инкрустированная жемчугом шкатулка, которая, по слухам, принадлежала когда-то царскому роду. В семье матери она считалась такой ценностью, что ее даже не продали вместе с другими драгоценностями, когда нужны были деньги на еду.
Когда мама поднимала крышку, маленькая русалка кружилась вокруг кораллового рифа.
Она просто обожала эту вещицу.
На танец русалочки моя мама могла смотреть вечно.
Мне кажется, в такие моменты она сама мечтала стать, как та русалка, чтобы уплыть от моего отца далеко-далеко, за коралловый риф.
Сейчас я понимаю, она делала это не только потому, что ей нравилась мелодия шкатулки, но и чтобы я не слышал разудалых криков, визга девок и рычанья морелюдов, бои между которыми развлекали моего отца и его гостей — таких же моральных уродов, как и он сам.
