Там Марьюшка с Меланьей, Ульяной и Пелагеей согрели чай, принесли пирогов и разлили беленькую. Пока накрывали, Анри с Северином увели Астафьева наверх, в крепость, и там магически заперли, в каком-то специальном месте, так сказали. Асканио лежал на лавке возле печи, тяжело дышал, Дуня сидела подле него и держала его за руку. Её пришлось довольно долго звать за стол, она вздыхала, отнекивалась, качала головой.
- Иди уже, Дунюшка, садись да ешь, - прикрикнул на неё Алексей Кириллыч. – Одну жизнь отняла, другую спасаешь, мир остался в равновесии, понимаешь?
С другого конца стола важно кивал Каданай.
Мол, равновесие – это важно, а оно и так нарушено, поэтому – нечего тут.
- Суд мне положен справедливый, - только и сказала она.
- Это один лишь господь рассудит, поняла? – сурово сказал отец Вольдемар. – Это не нашего смертного ума дело!
- Дуня, помнишь, что Никанор сказал? – вспомнила я. – Что какие-то знакомцы твоего брата хотели заполучить тебя, чтоб ты их у смерти отговаривала. Так что никакого справедливого суда тебе бы не досталось, поняла? А служить им заставили бы, угрожали бы, что убьют кого-нибудь.
Не тебя, ясное дело, но как сегодня – женщин и детей. И чтобы их спасти, тебе пришлось бы слушаться. Так что радуйся, что малой кровью обошлись, - я взяла Дуню за руку и держала. – Ничего, наш рыжий петух очнётся, и увидишь, что всё было не зря.
Дуня только вздохнула и принялась за кусок рыбного пирога.
- Только как это – у смерти отговорить? – спросил полковник Трюшон.
Ответил ему Каданай.
- То уметь надо, с этим только родиться, научиться не выйдет. Если есть в тебе нужная кровь, то и сумеешь. ЗвЕрюшка наша умеет, уродилась она такой.
- Можно ещё отдать кого-то, - тихо-тихо проговорила Меланья.
- Кому отдать? – не понял полковник.
- Ей, - кивнула Меланья.
И Дуня тоже согласно кивнула – мол, да, можно.
- А ты откуда знаешь? – нахмурилась Пелагея.
- Так меня ж отдавали, - пожала плечами дева.
- Что? – не поняла я.
- Кто осмелился? – взвился с лавки Северин.
- Дядька мой, батюшки моего брат двухродный. У него дочка захворала, ничего её не брало, ни отвары, ни молитвы. Тогда позвали ведунью, она и сказала – отдать неназываемой кого-нибудь, тогда она ребёнка и отпустит. Отдали меня, я ж была лишний рот. Матушка моя убивалась сильно, просилась сама вместо меня, но её не спросили, она была полезная по дому да на кухне. А я – лишь обузой. Но из меня сила полезла, и неназываемая меня не взяла. Но поглядела, наверное.
