Найдется местечко в доме твоем – рада буду, а нет, то и дальше пойду…
– А я?
– А что – ты? Думаешь, ты одна душой маешься, голос ее слышишь – да расслышать не можешь?
Анна отвернулась к окошку.
Держать ворожею при себе? А ну как донесет кто? У Анны много врагов, и рады они будут, если она себя запятнает. Сразу вспомнят старые сплетни и новых насочиняют… Отправить ее прочь? А с душою – что? И правда ведь, неспокойна она.
– Не бойся, красавица, – сказала старушка, убирая карты. – Никто ничего не поймет, ежели ты сама рот закрытым держать станешь.
Скажи, что с богомолья я, что многие места святые видела и тебе о них рассказываю, а также о чудесах, именем Господним совершенных.
Она перекрестилась и поклонилась, сделавшись похожей на всех богомольных старух сразу.
– Что поддалась ты уговорам царя, решила ближе узнать истинную веру… тогда-то никто не посмеет потревожить тебя, да и меня.
– А ты и вправду…
Анна слышала, что ворожеи души не имеют, что отдают они ее дьяволу за дар предвидеть грядущее и что на шее у них метка особая – родинка рогатая.
А потому к Святому Кресту подойти и коснуться его не смеют колдуньи. Даже не к православному. Старушка же рассмеялась и вытащила из-под воротника крестик.
– Из самой Святой Земли, – объяснила она и поцеловала распятие. – Все в этом мире – от Господа и по воле его. Не пожелай он, чтобы я ворожила, разве ж наделил бы меня этим даром? А остальное – людские выдумки. Сама ведь знаешь, как люди горазды придумывать.
Анна знала. И больше не нашла, что возразить, только еще раз заглянула в глаза старухи, сделавшиеся вдруг темными, глубокими, словно колодцы.
– Не спеши, красавица. Всему свое время.
Старушка в доме прижилась.
Она была тиха, любезна и почтительна, но при всем том как-то умудрялась быть везде и сразу. То она со служанками беседует, и дуры эти, рассевшись по лавкам, слушают ее, рты разинув, как птенцы глупые. А она и рада, сочиняет сказки о чудесах земель дальних. Может, конечно, и не сочиняет. О себе старушка рассказывала мало, нехотя, только оговаривалась, что, мол, хватило в ее жизни дорог и бродить бы ей до самой смерти, если б не доброта Анны.
Звать себя велела Апраксией, но слуги почтительно именовали богомолицу матушкой.
Она же лишь усмехалась да кивала, а когда кто-либо, осмелев, испрашивал ее благословения, Апраксия отвечала так:
– Не у меня просить надобно, – она крестилась, и, насколько Анна вообще понимала эту странную женщину, вполне искренне.
