Рада, значит…
– Женюсь, – прошептал он, царапая ее нежную щеку щетиною. – Погоди, вот с делами управлюсь – и женюсь…
Ничего не ответила, только охнула, когда Петр ее крепче в объятиях сжал. В этот самый момент он думал, что решение о женитьбе – весьма правильное и разумное. Пущай Евдокия упрямится – когда уж велено ей в монастырь идти? – но ничего-то не сделает. Вон, доносили Петру, что якшалась женушка его разлюбезная с бунтовщиками. Неужто она думает, что избежит наказания?
Прочь ее! С глаз долой, как и прочих Лопухиных…
…бояре против будут.
Но Петр многое задумал, скоро все переменится на сонной Руси, очнется она ото сна, встанет в полный рост и вновь будет великою державой.
Анна же щебетала о пустяках, но так, что щебет этот не вызывал обычного раздражения. Напротив, рядом с нею ему было уютно, спокойно, и гневные мысли отступали.
Три дня пробыл он в Немецкой слободе, за которые множество слухов по Москве пронеслось, от самых нелепых – дескать, подменили царя на чужбине – до таких, к которым прислушались умные люди.
А как выехали, подобрался к Петру верный друг Алексашка и заговорил шепотом, что, мол, поговаривают, будто Анна не сильно-то тосковала в разлуке, завела полюбовника-саксонца, о чем доподлинно всем известно.
Да Петр отмахнулся: про полюбовников будущей царицы – а он уже твердо уверился, что женится на Монсихе, – ему доносили постоянно. И он не давал себе труда задуматься, сколько в тех словах было правды, не вызывали эти сплетни ревности, но напротив, веселили его.
И Алексашка, видя этакое равнодушие, отступил.
Плечами только пожал: мол, сам думай.
Вторая встреча с дорогой женой, которую Петр давненько уже не видел, была безрадостна. Глядел он на круглое пухлое лицо Евдокии и думал, что нехороша она сделалась. Толста. Щекаста. И вновь в глазах ее светлых слезы стоят, готовые излиться. Но нет, не плачет, смотрит прямо, себя превозмогая.
– Отчего ты еще здесь? – с раздражением спросил Петр. – Велено тебе было в монастырь идти!
– Велено, – склонила голову Евдокия.
– Однако не лежит мое сердце к служению. В миру остаться дозволь… разве ж я тебе мешаю?
Мешает. Тем, что есть, – мешает. Не проходит и дня, чтоб не напомнил кто-нибудь о царице, о матери наследника, не упрекнул, если не словом, то взглядом. Да и самому неспокойно было, когда она тут.
– Все же жениться задумал, – сказала Евдокия. – На ком?
Промолчал Петр.
– Что ж, всемилостивейший государь, – прозвучало это как насмешка. – И ответа твоего мне не надобно. Знаю.
