"
"– Только вот любовник в конце концов девочку бросил, чем сильно ее ранил… нет, открыто воевать с ним Виктория Павловна не посмела бы, но за врагом присматривала… И вот представь, что за каждым твоим действием, за каждым шагом наблюдают четыре человека.
Ксюша представила – и вздрогнула.
– Рано или поздно кто-то и заметит его интерес к подсобке. И решится устроить обыск… ведь он был? Коробки переставляли?
– Д-да… но ничего не пропало!
И случилось это месяца два тому назад…
– Поэтому ты про обыск молчала?
– Ну… да…
Ксюше было неудобно.
Во-первых, подсобка – не ее личные владения, и мало ли кому из сотрудников понадобится здесь что-то, бумагами заваленное? Во-вторых, действительно, ничего не взяли, да и не было в подсобке ничего ценного. И если так, то, заговори она об обыске, ее бы на смех подняли.
Ну, или решили бы, что она кого-то в воровстве подозревает.
– А теперь представь, что однажды ты решаешься забрать из тайника эту вещь и обнаруживаешь, что тайник пуст… и ты точно знаешь, кого в этом винить.
Ксюшу.
Но она не брала шкатулку! Она ничего о ней не знала!
И вообще, если виноват Стас, то как же получилось, что и все остальные втянуты оказались?
– Идем, – Игнат подтолкнул Ксюшу к двери. – Нам надо встретиться еще с одним человеком…"
"Возвращался Петр домой в томлении, которое чем ближе была Москва, тем сильнее становилось. Гнал коней, поторапливал свиту. Полтора года пролетели быстро, и, пожалуй, были они весьма полезными. Не доводилось Петру скучать, многое он повидал, многое понял, но ныне не про полезность были мысли его.
Закрывал глаза – и видел милое Аннушкино лицо.
Открывал, и таяло оно, заставляя сердце мучительно сжиматься.
Как там она?
Писала, верно, но скупы были те письма, деловиты… и тем отличны от многих ласковых, которыми силились привязать его прочие бабы. Нет, горда была дочь виноторговца, тем и по сердцу ему пришлась.
Думал, что позабыл уже ее, но теперь сам тому удивлялся: как можно? Ее ли, милую, любую, вычеркнуть из памяти? Другие-то что – пришли и ушли, стерлись их образы, а вот Аннушка…
Скорей бы к ней!
И, не поворачивая к Москве, отправился Петр в Немецкую слободу, к каменному дому в восемь окон.
Ярко горели эти окна, будто ждала она.
А и правда, ждала: выбежала встречать, кинулась на шею, прижалась. И сердечко ее стучало громко, радостно. Петр любовался таким родным, распрекрасным лицом.
– С возвращением! – сказала Анна.
– Рада?
Смутилась, зарделась, что роза, взор потупила.
