И тотчас устыдилась царица этакой своей мысли. Гордыня – грех, и не в величине свечи дело, а в искренности молитвы.
– А теперь лей воск, царица, – шепнула старушка, подталкивая ее к миске. И Евдокия наклонила свечку. Падали прозрачные капли в воду, застывали причудливыми фигурами.
И старушка крестила миску, нашептывала что-то. Она разжала разом занемевшие пальцы Евдокии, вынула свечу и, завернув ее бережно в холстинку, спрятала на груди.
– До другого раза. А тут – смотри, царица, смотри, матушка…
Евдокия и смотрела.
– Вот муж твой, – корявый старушечий палец сковырнул восковую кляксу. – Вишь, на кота капля похожа, и еще тут знак особый, царский…
Не видела Евдокия ничего этакого, но кивнула, согласие выражая.
– Ждет его дорога дальняя… вот как вытянулась! Надолго уедет… но будет путь его успешен. Вот три капельки, хороший знак. Многого восхочет, но и многое получит. А по возвращении все тут переменится.
– Все? – нехорошо екнуло в груди.
– Осторожна будь, царица-матушка, видишь ее? – К поверхности воды поднялась уродливая клякса.
– Она, немка, Монсиха, змеюка подколодная… за царем тянется…
Тонкие нити исходили от кляксы.
– Приворожила его, проклятая, – старушка трижды сплюнула через плечо и осенила царицу крестным знамением. – Разум ему затуманила. Хочется ей невозможного, тебя, голубушку нашу, прочь отослать, а самой в жены законные выйти.
Невозможно подобное!
Хотела было закричать Евдокия, но – промолчала.
Невозможно? Да разве кто заступится за нее, пожелай Петр отослать свою жену? Жестокий! Равнодушный.
И не зря, выходит, про монастыри шепчутся, значит, задумал он сие непотребство давно.
…и вышлет ее.
…а немку в Кремль приведет, посадит рядом с собою, и будут кланяться бояре Монсихе, точно так же, как кланялись они и самой Евдокии.
Ох, а сыночек как же?! Царевич дорогой, любый? Не захочет ли Кукуйская царица избавиться от кровиночки? Небось своих деток народит, и тогда…
– Не бойся, царица, – сухая ручка схватила Евдокию за кисть.
– Ничего не бойся, вот поглянь, расходятся дороги…
– Чьи? – спросила она онемевшими губами.
– Ее и царя, прости, Господи! Не удастся злодейке ее задумка… а чтоб оно вернее было, то… знаю я одну бабку, которая на птичьих костях ворожить умеет. Да и не только ворожить…
Замолчала, глядя на Евдокию снизу вверх, готовая тотчас от слов своих откреститься. Но молчала царица, думала. Сколько лет она отдала, сколько горя пережила… и выходит, что зазря.
