А ведь я еще поцелуй пропустила и про угрозы умолчала. Незачем Петрусю пока о них знать и… В общем, незачем.
— Это нечестно, — возмущенно выпалил он, когда я закончила. — Тебе хоть память в подарок от Мэарин досталась. А я от графа только тело, дырку в боку и сотрясение мозга унаследовал. Никаких воспоминаний Ольеса — ни единого проблеска или намека.
— Совсем ничего?
— Абсолютно. — Он застыл, хмуро глядя в противоположный угол комнаты. — Задремал на берегу, а потом… То ли бред, то ли безумный сон… Какая-то яма с жижей — огромная, зловонная, кроваво-черная.
Я барахтался там, захлебывался и тонул, тонул… тонул… Бесконечно. Когда сил совсем не осталось, что-то подхватило, дернуло вверх. Словно из сердца сама собой сплелась веревка и потянула наружу, не давая погибнуть. Я тогда ненадолго очнулся, помнишь? Открыл глаза, увидел тебя и… Знаешь, вообще ведь в тот момент ничего не соображал — где я, что я, ощущал лишь одно: рядом кто-то очень близкий, и, если не хочу исчезнуть, надо крепко-крепко за него ухватиться.
Всем, чем придется — руками, эмоциями, мыслями.
— Ты в мою ладонь вцепился, прижал к щеке и снова потерял сознание.
Переплела его пальцы со своими, крепко их стиснула, отчетливо вдруг прочувствовав, кто эти бесконечно долгие недели умирал в лекарском крыле в теле Трэя.
— Да? Хм… Не помню…
— А дальше? — Запрокинула голову, разглядывая идеальные черты чужого лица, и невольно пытаясь найти в них хоть что-то знакомое, родное.
— Ты же узнал меня, когда пришел в себя во второй раз. Вернее, не меня, а Мири. Даже спросил, где твоя жена. Значит, все-таки «вспомнил» что-то о жизни Трэя?
— Ничего я не вспомнил. — Он досадливо скривился. — После того короткого пробуждения стало полегче. Я уже не тонул — парил, и ямы больше не было. Только плотная белесая пелена вокруг, без вкуса, запаха, движения.
И голос. Нежный, ласковый. Он рассказывал странные вещи, читал, задавал вопросы, советовался, не позволял соскользнуть в пустоту, удерживая на все той же невидимой, но очень крепкой веревке.
Петька угрюмо затих, сгорбился. Будто заново переживал те тяжелые дни.
— Петюш… — позвала встревоженно.
Он встрепенулся, тряхнул головой, улыбнулся грустно.
