Длины цепи хватало лишь на то, чтобы достичь подоконника под амбразурой, и хотя Дориан мог подняться к окну и выглянуть наружу, повторить попытку бегства он не мог. И когда не царапал свое имя на стене, часами смотрел на лагуну, где стоял флот аль-Ауфа. Он мечтал увидеть на горизонте белые топсели «Серафима».
— Том придет, — каждое утро обещал он себе, рассматривая светлеющий океан.
По вечерам он смотрел, как горизонт исчезает в винно-пурпурных тенях ночи, и подбадривал себя теми же словами: «Том обещал, а он всегда держит слово.
Он придет завтра. Я хорошо это знаю». Каждые несколько дней тюремщики отводили его к Бен-Абраму. Мусульманский врач прозвал Дориана Львенком, и это ему подходило. Тюремщики научились опасаться его так же, как женщины, и с облегчением передавали его Бен-Абраму. Врач тщательно осматривал его от макушки до босых ног в поисках следов плохого обращения или побоев. Его особенно заботило, чтобы ножные кандалы не оставили следов на белой коже и чтобы Дориана хорошо кормили и заботились бы о нем.
— С тобой хорошо обращаются, маленький рыжий Львенок?
— Нет, меня каждый день бьют, — дерзко отвечал Дориан. — И жгут меня раскаленными железными иглами.
— Тебя хорошо кормят?
Бен-Абрам терпеливо улыбался его явной лжи.
— Мне дают есть червей и пить крысиную мочу.
— Ты расцветаешь на этой пище, — заметил Бен-Абрам. — Надо бы самому попробовать.
— У меня выпадают волосы, — возражал ему Дориан. — Скоро я облысею, и тогда аль-Ауф пошлет тебя на лобное место.
Дориан теперь знал, что мусульмане особенно ценят его волосы, но старик поддался на его ложь об облысении только один раз.
Теперь он снова улыбнулся и взъерошил роскошные пряди.
— Пойдем со мной, мой лысый Львенок.
Он взял Дориана за руку, и на этот раз мальчик не пытался вырваться. Из-за одиночества, которое он переносил тяжело, его неудержимо тянуло к этому доброму старику. И он пошел с ним в помещение для аудиенций, где их ждал аль-Ауф.
На этих встречах проводился особый ритуал представления Дориана перспективным покупателям.
Пока они спорили и торговались, осматривали его волосы и нагое тело, Дориан стоял неподвижно, глядя на них с театральной гримасой ярости и ненависти, молча составляя самые оскорбительные фразы, какие позволял его арабский.
Во время переговоров неизменно наступал миг, когда покупатель спрашивал:
— Но говорит ли он на языке пророка?
Тогда аль-Ауф поворачивался к Дориану и приказывал:
— Скажи что-нибудь, дитя.
