Во-первых, единственный родственник Мирославы жил за тысячи километров от этого города, и она предпочла бы шагнуть в вонючее болото, чем увидеться с ним без веской на то причины, а во-вторых, она не оставит болеющего Максима одного. Почему-то Мира даже не вспомнила, что у Максима были родители, были другие родственники, что можно нанять сиделку, найти тысячу способов избежать опасности заражения.
В итоге, Мира осталась один на один с больным Максимом. Сварила бульон, ещё раз сверилась с листочком, где её рукой было записано, какие препараты и когда принимать её мужу, и, чтобы убить время и волнение, стала собирать разбросанные книги и бумаги, которые она раскидала в панике, когда диспетчер задавала ей простые вопросы, а она не знала на них ответы.
Она не привыкла думать даже о собственном здоровье, что уж говорить о здоровье другого, взрослого человека, но почему-то поступить по-другому не смогла.
Она складывала книги на, как она думала, свои места. Их было немного, никакой художественной литературы, бизнес-справочники, какие-то книги по микро и макроэкономике, праву, всему тому, в чём Мира не понимала ничего и не хотела понимать, хотя дед с упрямством носорога, начиная с пятнадцати Мириных лет, стремился привить интерес, а потом и заставить.
Туда же, на стеклянную полку, отправилось несколько журналов, явно случайно затесавшихся в эту обитель цифр и прагматичного подхода. Удивила книга «Поющие в терновнике», вряд ли Максим открывал её или знал о её существовании, скорей всего, её оставила Марина Леонидовна во время одного из визитов.
Сейчас книги читают в электронном виде, а эта была издана ещё до рождения Мирославы. Листы с какими-то записями, Мира попыталась вчитаться, ничего не поняла, сложила стопкой, отправила в папку, откуда они выпали, и водрузила на соседнюю стеклянную полку, где вроде бы та и лежала. Оставалось несколько огромных альбомов, Мира подумала, что альбомам по искусству, на которые были похожи цветные издания, точно не место в этом доме, открыла ради праздного интереса и замерла.
Со страниц лощёной бумаги фотокниги на Миру смотрел Максим. Другой Максим, лет на шесть моложе сегодняшнего, почти ровесник Миры, но дело не в молодости, Максиму двадцать восемь лет, не такая и огромная разница с Мирой. Дело во взгляде, в мимике, запечатлённой фотографом, оставившем память о том, другом Максиме. Мира с осторожностью, будто боясь нарушить чужое личное пространство, листала альбомные страницы и смотрела историю чужой жизни и чужой любви.
