– Я ничего не делал. – Лука пожал плечами.
– Берегут тебя. С гостями принято обращаться внимательно и уважительно.
– А я уж подумал, что мне не доверяют.
– Некоторые. Но главное, что Нариман тебя принял, остальные не посмеют против него выступить.
– Братья, которые ему бросили вызов, иного мнения.
– Они посрамлены, – жестко сказала Даная. – Лишиться чести для волкодлака – одно из худших наказаний. Но они сами виноваты.
– Дети тоже обращаются? – Лука указал на чумазую малышню, рассевшуюся у костра.
– Эта ночь первой ни для кого не станет, а вот к зиме двое достигнут возраста.
– И вы оставите их без присмотра? Пока сами рыскать по земле будете?
– Мы их не тронем, даже в облике зверя волкодлаки своих детенышей не обидят. Уложим их спать, сами поднимемся на гору, а к утру уже сбросим шкуры. Мы много раз так делали, бояться нечего.
– Надеюсь, я тоже вреда им не причиню.
– У тебя желание только одно будет – добраться до Владлена. Так что на детей ты даже внимания не обратишь.
К ним подошла Ныгмет.
Она вытряхнула пепел из трубки и сказала:
– Поешь и начнем ритуал. Нужно успеть до темноты.
– Где ты меня оставишь? – Лука поднялся с земли и отряхнул штаны. – Прямо здесь?
– Нет, с нами на гору пойдешь. А если идти не сможешь, тебе помогут.
Ему не хотелось оставаться беззащитным среди обратившихся волкодлаков, но делать было нечего. Не найди он эту стаю, ему пришлось бы приковать себя цепями к дереву и надеяться, что они выдержат.
Еду разделили на всех, беседы не вязались, лесную тишину нарушали лишь редкие звуки.
Даже дети вели себя куда тише, чем обычно, чувствуя, что лучше старших сегодня не донимать.
Луке кусок в горло не лез, но он заставил себя поесть, а после отнес в пещеру меч и достал из сумки завернутые в кожу ножи.
Воспоминания с ними связаны были самые скверные, они пахли подземельем и кровью. Где Псарь их раздобыл, Лука не знал, но помнил день, в который изверг швырнул сверток в клетку и сказал: «Сегодня ты обратишься».
Лука не был готов к той боли, которую почувствовал, впервые перепрыгнув через ножи.
Тело словно пламя объяло, каждая кость с треском ломалась, чтобы принять новую форму, клыки прорезались, выталкивая человеческие зубы. Его рот был полон крови, он захлебывался ею и кричал, но Псарь, наблюдавший за его мучениями, не сказал ему ни слова, лишь ухмылялся, наслаждаясь агонией.
От этих воспоминаний Лука мелко задрожал и вцепился в сверток с ножами так, что на коже остались следы от ногтей. Он ненавидел обращаться.
