Поэтому оплатил работу на строительстве монастыря трех сотен человек в течение трех месяцев, предупредив монахов, что с началом посевной строители уйдут. К тому времени они должны закончить основное жилое помещение монастыря. Монахи, заставляя горожан работать на себя, основной упор делали на то, что им негде жить, ночуют в землянке.
– Мы и сами займемся севом, – сказал мне аббат – пожилой мужчина с грубым крестьянским лицом и широкими, мозолистыми, рабочими руками. – После сбора урожая возобновим строительство.
– В октябре или ноябре я приеду сюда и найму вам строителей, – пообещал ему. – Горожан не беспокойте.
– Хорошо, сеньор граф. Бог не забудет твою помощь, а мы будем за тебя молиться, – пообещал в ответ аббат.
Возле замка Мондегу монастыри не строились, поэтому и проблем было меньше. Они были связаны с неумением Ллейшона руководить людьми. Я пришел к выводу, что надо привезти из Англии трех опытных рыцарей, толковых командиров, и назначить их кастелянами Мондегу, Алкобаса и Сантарена.
Братья пусть перебираются в Лиссабон и обживают свое новое жилье.
Я опасался, что возникнет конфликт между Латифой и Фатимой. Ничего подобного. Мусульманские женщины не представляют себе, что это такое – быть единственной женщиной богатого мужчины. Только у бедняка одна жена, которая вертится целый день, как белка в колесе, делая все сама. У богатого обязанности распределены между несколькими женами: одна присматривает за слугами, готовящими еду, другая – за убирающими дом, двор и сад, третья – за присматривающими за детьми.
И вдвоем им веселее, есть с кем потрепаться. Женщина произносит в день в три раза больше слов, чем мужчина. Кому-то ведь их надо высказать. Я долго слушать не буду.
Алехандру замок понравился. Раньше в его распоряжение была только женская половина Каримовского дома и сад. Теперь он мог мотаться по трем этажам, двору, башням и стенам. Его сопровождали сразу две служанки, потому что одна не справлялась. Латифа в это время готовилась стать матерью во второй раз.
Из-за нее у меня временно иссяк боевой дух. Абсолютно пропало желание идти в поход, захватывать добычу. Намного интереснее было проводить время с Латифой. Она была образованнее Фион, умела читать, писать и считать. Знала стихи на арабском. Впрочем, не самые лучшие. Поэты двадцать первого века назвали бы то, что ей нравится, соплями в сахаре.
Только в конце марта, когда живот Латифы достиг внушительных размеров, я принял решение плыть в Англию.
