Скоро к нему должно было пожаловать много гостей. Граф собирался устроить турнир по случаю объявления Евстахия наследником короля Стефана.
– Все бароны и рыцари королевства принесли ему клятву верности, – сообщил мне Вильям Фиц-Роберт.
– Видимо, я не являюсь бароном королевства, – сказал я.
– Я имел в виду, из тех, кто воевал на стороне короля Стефана, – уточнил он.
– Роберт де Бомон тоже? – поинтересовался.
– Граф Лестерский заболел и не смог приехать, – ответил граф Вильям.
– Видимо, он заболел после того, как в прошлом году король Стефан попытался захватить Вустер, который принадлежит Галерану де Бомону, – решил я и спросил иронично: – Теобальд, архиепископ Кентерберийский, присутствовал или тоже заболел?
– Архиепископ, к сожалению, сбежал во Фландрию, – признался граф Глостерский.
"
"– Значит, гражданская война продолжается, – пришел я к выводу.
– Никто из баронов не хочет воевать, – возразил Вильям Фиц-Роберт.
– Войну можно начать, когда хочешь, но нельзя закончить так же легко, – просветил его.
Уже во время швартовки в Беркенхеде я понял: что-то случилось. Касалось это что-то меня лично, потому что все избегали смотреть мне в глаза. Никто не хотел быть черным вестником. Эту тяжкую ношу взял на себя аббат Гамон де Маскай, прибывший на пристань.
Смущенно покашляв, он тихо произнес:
– Ребенок умер, а графиня пока жива.
– Кто умер? – не понял я. – Ричард или Роберт?
– Нет-нет, старшие сыновья живы, – быстро успокоил меня аббат. – Умер тот, которого рожала графиня. Мы ничем не могли помочь ей.
На всё воля божья!..
Я не стал дослушивать его утешения, поспешил в замок.
Фион с закрытыми глазами лежала в постели, укрытая двумя толстыми одеялами. Лицо сильно похудело, кожа приобрела синеватую бледность, глаза запали. Я много раз видел умирающих. Мог без колебания сказать, что дни моей жены сочтены. Она держалась лишь на желании попрощаться со мной. Задержавшись в Португалии, я продлил ее жизнь и муки на несколько дней.
– Принеси вина и мою дорожную сумку, – приказал я служанке, а сам сел на кровать и легонько сжал горячую сухую руку.
Фион проснулась или очнулась. Ее глаза были наполнены болью и лихорадочным блеском. Она попыталась улыбнуться, скривив бледные, пошерхшие губы. У уголков глаз появились глубокие морщины, которые я раньше не замечал.
– Я знала, что ты успеешь, – тихо произнесла Фион и закрыла глаза, превозмогая боль.
– Помолчи, – попросил я. – Сейчас дам тебе снадобье, и боль пройдет, ты выздоровеешь.
