Я выдыхаю. Верю, что он спасет меня. Расслабляюсь. Но те по-прежнему словно деревянное.
Однако едва я слышу его холодные циничные слова, как понимаю, что он все не так понял. Пытаюсь возразить, сказать хоть что-то — и сам Север смотрит так жадно, будто ждет этого. Но у меня не выходит!
Ничего не выходит!
Мое тело меня все еще не слушается, будто ступор превращается в паралич. И я плачу. Но внутри. Слез нет. И я не знаю, как донести до Севера, что я не хотела всего этого! Что мне противно! Плохо! Больно!
То, что происходит дальше, лишь сильнее загоняет меня в ужас.
Какой аукцион? О чем он?
Моя душа болит, а сердце гулко ухает в пятки.
Липкие взгляды мужчин я чувствую кожей. Чувствую, но совершенно ничего не могу сделать, чтобы остановить происходящее.
Мерзко слышать, как охранники торгуются за мое тело. Это как ужасно и противно. Они ведь всерьез испытывают азарт, кому я достанусь и кто станет моим первым мужчиной. Я для них — просто кусок мяса.
Мне страшно. Больно. Но у меня не выходит возмутиться или хотя бы попытаться сбежать.
Я в панике — беспомощная, молчаливая. И как всем кажется — покорная.
Только когда Марк вальяжно приобнимает меня, ко мне немного возвращается чувствительность. Но слова по-прежнему не выходит произнести даже шепотом.
Слышу брошенные в спину слова Севера про один раз. Так горько становится. Он так отомстил? Или ему просто плевать? Неужели он не понял, что я бы никогда сама не пошла в баню?!
— Н-не… на… до…"
"Чтобы выдавить это уходит слишком много сил.
Меня трясет, и я не контролирую это состояние. ЗАто Марк крепче прижимает меня к себе и тихо говорит:
— Успокойся и слушайся, бедовая. Топай давай.
Я не понимаю, почему не выходит сопротивляться, но при этом я послушно шагаю за мужчиной. Что во мне сломалось?
И починится ли это?
Вечерняя прохлада бодрит, но я ее ощущаю отстраненно. Точно мозг знает, что вот сейчас должно быть холодно, а на самом деле этого не чувствует.
Слышу какой-то шум, пытаюсь повернуться, но движение выходит смазанным и неуверенным.
Я почти заваливаюсь — и если бы не Марк, оказалась бы на земле.
Он матерится, в итоге подхватывает меня на руки, а я затихаю.
Часть меня смиряется с тем, что сегодня — мой последний день. Не знаю, как жить после этого. Просто не понимаю.
Страх уходит, а ему на смену приходит апатия. Если я точно так же не буду ничего чувствовать, когда Марк возьмет свое, то, возможно, все не так страшно. Хотя я боюсь боли. Очень боюсь.
