Хозяйка закатила истерику и потребовала немедленно все очистить, потому что пол очень дорогой, уж точно дороже моей жизни. Я извинился и принялся оттирать краску, но она, казалось, въелась в паркет намертво. Как назло, вернулся хозяин дома, маленький пузатый колумбиец с закатанными по локоть рукавами, из которых торчали густо унизанные золотыми кольцами и браслетами волосатые руки. Не размениваясь на слова, он ткнул в пятно на полу большим пальцем, а потом выразительно провел им по своей шее.
Я, перепуганный нерадостной перспективой быть зарезанным, принялся оттирать пятно с удвоенным старанием. Увы, оно не оттиралось. Хозяйка продолжала топать ногами, колумбиец ходил кругами и норовил перейти от жестов к действию. Отчаявшись, я набрал менеджера и свистящим шепотом сообщил, что если он сию же минуту не приедет, колумбиец перережет горло не только мне, но и всему трудовому коллективу далласской фирмы, производящей чудо-пылесосы.
Менеджер примчался с бутылью какой-то ядерной жидкости, которая оттерла пол без ущерба для паркета и моей жизни. Когда мы покинули опасный дом, менеджер объявил, что я уволен и могу идти на все четыре стороны. На следующий день, сжалившись, он позвал меня обратно. И я безуспешно торговал пылесосами еще два месяца. Хоть бы один продал!
Володя улыбается и смотрит большими, слегка навыкате, до боли родными армянскими глазами. И в моей душе распускается сиреневыми лепестками горный цветок лалазар.
Юля пододвигает блюдо с пирогом – попробуй, вкусно. Грибы сами собирали, в лесу.
Я ем нежный пирог с грибами. Прислушиваюсь к покою в сердце. За окном шумит дождь, в клетке шуршит попкорном Кеша. Вспомнив о нас, ругается на попугаячьем, уставившись одним глазом на меня, другим – на Жанну.
Вечерами в Кливленде пахнет липами, чаем из баночки со слонами, медовым закатным солнцем, освещающим пыльное дачное крыльцо. Если закрыть глаза, можно услышать, как за забором-рабицей соседка теть Зоя отчитывает мужа, притащившего с реки целое ведро рыбьей мелочи: «Сам будешь чистить, остолоп!»
– Сам так сам! – миролюбиво соглашается дядь Толя, кидая обглоданную кость собаке Филимону.
В клетке, презрительно скривив клюв, сидит нахохленный попугай Иннокентий, в миру – Чингачгук."
"Ничего у моих кливлендцев не отобрали. Все самое дорогое они увезли с собой.
