Кого?
Однажды он не выдержал этой ночной гонки — это было в такую же дождливую и непроглядную осеннюю ночь, — сделал над собой усилие. Буквально сбросив себя с постели, поднялся, вышел в коридор и… наткнулся в темноте на белую фигуру, безмолвно припавшую к соседней двери.
Леша пережил шок"" новее разъяснилось мгновенно. Привидение обернулось Долорес Дмитриевной Журавлевой, одетой в белую ночную пижаму и шлепанцы. Она стояла у двери в комнату своего сына Вали."
"Наутро Изумрудов рассказал обо всем приятелю. От Вальки у него не было секретов.
Они как-то сразу подружились, сблизились. У Вальки был деятельный характер — по крайней мере, так считал Изумрудов. И еще его подкупало в Вальке то, что тот относился к нему абсолютно нормально, по-мужски, как к равному. Выслушав рассказ о ночном происшествии, Валька только хмыкнул и совершенно спокойно пояснил, что «мать сильно переживает, потому что догадывается о вас с патроном».
— Она и за меня поэтому боится, — сказал он насмешливо. — Как бы и меня патрон, когда тут, в Лесном бывает, не охмурил.
Вот она и проверяет, где я ночью — у себя ли в кроватке бай-бай.
Несмотря на всю дружбу, это объяснение произвело на Лешу гнетущее впечатление. И он дал себе слово, что и с Журавлевой теперь будет вест"" себя предельно осторожно.
С женщинами вообще следовало быть начеку; Женщины, по мнению Изумрудова, вились вокруг Романа Валерьяновича как мясные мухи, с ними все было ясно. Они жужжали, гундосили, ныли о своей любви, а хотели денег и только денег.
В них не было ничего высокого, благородного, жертвенного. Ничего привлекательного. И музыку современную продвинутую они не переваривали. Леша помнил, как зло отозвалась однажды покойная Наталья Павловна о его любимейшем клипе группы «Ногy свело». Он и Валька фанатели от «Ноги». Особенно от этой их песни — помните? «Люди больше не услышат наши юные смешные голоса…» Валька, например, мог раз по пятьдесят вдень прокручивать этот диск, уплывая мыслями куда-то далеко-далеко…
Но то был Валька.
А то были женщины. Они как курицы рылись вдвоем домашнем хозяйстве, в тряпках, в сплетнях, в мужиках, в диетах, модных журналах. Музыки, стихов, новых пьес они не понимали. И вообще в них было что-то такое, что Лешу отталкивало, возможно, все они были заражены слепой жаждой обладания мужчиной и тем, что ему принадлежало.
А еще отталкивала, пугала Изумрудова женская ненависть. С ней он сталкивался и прежде не раз. Но в Лесном ему пришлось особенно солоно.
